Бесплатный фрагмент - Трагедия Ромео и Джульетты
1-е Фолио, 1623. Обратите внимание на то, что имя «автора» набрано заглавными буквами и в форме множественного числа вместо родительного падежа.
«Ромео и Джульетта» относится к тому разряду классических произведений, о которых знают все, но которые почти никто не читал. В особенности это относится к русскоязычным переводам трагедии. Даже если вы раньше читали или смотрели «Ромео и Джульетту» в хрестоматийных общепринятых переводах, ознакомившись с этой книгой, вы осознаете, что до сих пор многие нюансы трагедии были вам по ряду причин недоступны.
Перед вами — скромная попытка максимально близко подвести русского читателя и зрителя к пониманию языка и сути знаменитой трагедии «Ромео и Джульетта». В пояснениях к книге даётся подробное обоснование целого ряда слабостей и ошибок предыдущих «классических» переводов.
Издание снабжено предисловием, объясняющим необходимость пересмотра прежних вариантов перевода текста на русский язык, подробными постраничными комментариями, помогающими читателю понять смысл слов, выражений и скрытых идей автора, а также уникальными в своём роде Приложениями, приоткрывающими некоторые тайны переводческой «кухни».
Книга предназначена для учеников старших классов, студентов и всех, кто интересуется настоящей литературой, английским языком и «загадкой Шекспира». Может также являться подспорьем для режиссёров, постановщиков и актёров, решивших воскресить истинный дух «Ромео и Джульетты».
В середине 80-х мне волею судеб довелось принимать непосредственное участие во всех репетициях, прогонах и премьерах «Макбета» на главной сцене тогда ещё Центрального академического театра Советской Армии. Режиссёром был Ион Спиридонович Унгуряну, ставший впоследствии чуть ли не министром культуры республики Молдова.
Английский язык я в ту пору знал скверно, то есть достаточно лишь для того, чтобы поступить на романо-германское отделение филологического факультета МГУ. Откуда меня благополучно забрали после первого же курса в армию, но не в Афганистан, а в команду актёров-военнослужащих как раз при ЦАТСА.
В «Макбете» бок о бок со мной издевались друг над другом шотландские и английские «солдаты» (я был «шотландцем») в лице Димы Певцова, Саши Домогарова и ряда других товарищей, ныне известных по фильмам, которые кто-то даже смотрит. Но речь не об этом.
А о том, что над Ионом Спиридоновичем театральная братия тихо посмеивалась, считая чудаком. В частности потому, что на первых репетициях он долго и мучительно бился над текстом шекспировской драмы, полагаю, в переводе Пастернака. Что-то явно не ладилось. В итоге режиссёром было принято решение: объединить в постановке сразу несколько переводов. То есть часть реплик ему подошли из Пастернака, часть — из Лозинского, часть — из Радловой, а может быть даже из Кронеберга. Одеяло получилось пёстрым, однако никто, как водится в театре, ничего не заметил, и спектакль, ведомый дуэтом Сошальского и Чурсиной, пошёл в восторженные зрительские массы.
И лишь гораздо позднее я понял, что чудаком был вовсе не Унгуряну, а все мы, привыкшие читать и прозу, и поэзию в переводах, а фильмы воспринимать исключительно дублированными. Почему? А вы помните, что по этому поводу сказал Жуковский? «Переводчик в прозе есть раб, переводчик в стихах — соперник». Если вы не имеете возможности воспринимать, скажем, английское или америк анское искусство в оригинале, вам придётся поверить Василию Андреевичу на слово. Если же вы не связаны рамками одного, пусть и великого русского языка, то наверняка уже давно на собственном опыте убедились, что оригинальная и дублированная версия какого-нибудь стоящего фильма или сериала, это — две большие разницы. Перевод, увы, даже хороший теряет игру слов, теряет экспрессивность, теряет атмосферу. Это притом, что мы увлечены действием. А если картинки нет, если перед нами книга?
Советская школа перевода была (и остаётся) в целом отличной. Мне доводилось читать переводы русских авторов на английский и датский языки. Грустно, иногда забавно, но в любом случае ты понимаешь, что читатели английского Достоевского, Чехова, Толстого или Булгакова в лучшем случае улавливают фабулу и следят за действием, пытаясь понять попытки переводчиков воссоздать колорит оригинала. Это притом, что и мы, и они говорим прозой. А если проза уступает место рифме и размеру?
Первый настоящий шок я испытал, когда с любопытством открыл перевод «Евгения Онегина», сделанный на английский любимым мной Набоковым, и вместо «Мой дядя самых честных правил | Когда не в шутку занемог, | Он уважать себя заставил | И лучше выдумать не мог…» напоролся на следующее:
My uncle has most honest principles:
When he was taken gravely ill,
He forced one to respect him
And nothing better could invent.
Уже по одному этому четверостишью любой даже не знающий английского языка читатель увидит, что в «труде» Набокова отсутствуют и рифма, и размер. Вы представляете Пушкина без них? Увы, английский любитель русской поэзии этого никогда не узнает. Спрашивается, стило ли Владимиру Владимировичу исписать кипу листов, объясняя свой переводческий метод и давая уйму комментариев к тексту Александра Сергеевича, чтобы в результате получился «перевод», схожий по примитивности с механическими лепёшками Гугла?
В студенческие годы мы вместе с одним моим добрым сокурсником баловались поэтическими играми. Собственно, именно Алексей увлёк меня своими изысканными русскими «близнецами» античного Катулла, немецкого Гёте и французского Бодлера. Я решил попробовать и в итоге перевёл почти всего Оскара Уайльда, кое-что из Байрона, кое-что из того же Бодлера, из Верлена, кое-что из «Шекспира», из Уильяма Блейка и много из кого ещё, одним словом, потешил свою храбрую музу и письменный стол, поскольку все переводы делал исключительно для них.
Потом, правда, я задумался и решил сравнить полученные результаты с тем, что в те суровые советские времена печаталось за государственный счёт. Сравнение меня нежданно приободрило, потому что я обнаружил, что не так уж и бездарен. А некоторые из классических переводов таких корифеев как Маршак и Пастернак меня даже смутили, поскольку я только что держал в руках оригинал, чувствовал форму, заложенную автором, а в их русских интерпретациях тот же Шекспир внезапно поблек и «уважать себя заставил»…
Шли, как говорится, годы.
Отложив за ненадобностью на дальнюю полку свой основной датский язык, я плотно занялся английским. В частности, стал вести блог на english-repetitor.org и делиться с интересующимися лингвистикой (и культурой в целом) читателями. Несколько эссе получились посвящёнными английским идиомам. А где английская идиома, там либо библия, либо «Шекспир», фамилию которого я после прогулки по Стратфорду-на-Эйвоне всегда теперь пишу в кавычках. Сейчас не лучшее время объяснять, почему я так странно делаю. На тему того, кто в действительности участвовал в масштабнейшем проекте «Шекспир», вы сами можете прочитать толстые исследования и увидеть немало интересных документальных фильмов. Речь снова не о том.
Речь о диком гусе. За которым в Англии принято гоняться. Конечно, только в идиоме Wild Goose Chase , которая означает «напрасный труд», поскольку зачем преследовать дикого гуся, когда есть гусь домашний, не умеющий толком летать? Об этом в четвёртой сцене второго действия «Ромео и Джульетты» говорит Меркуцио.
А теперь попробуйте найти это место у Бориса Леонидовича. Да, да, у Пастернака. Который, правда, не за этот перевод и даже не за поэзию, но свою Нобелевскую премию получил. Не ищите. Не найдёте. Никаких гусей там нет. Потому что вместо 13 полноценных реплик оригинального Меркуцио (с момента прихода Ромео и до ухода няньки с Пьетро) Пастернак почему-то оставил лишь… 8.
Кстати, вы знаете, как в другой драме разгневанный Отелло убил свою жену, Дездемону? Я помню, как в своё время этот вопрос был задан в эфире какой-то высокоинтеллектуальной игры и как упивался своей эрудицией ведущий, поскольку ответ оказался б анальн ым: задушил. Нет, расхохотался ведущий, все так думают, а вы почитайте, почитайте! У Шекспира он её… заколол кинжалом!
Действительно, в версии Пастернака Отелло жену сперва душит, потом даёт сказать ещё одну прощальную фразу, и добивает клинком. Но беда в том, что так происходит только в версии Пастернака. В оригинале читаем единственную ремарку — He stifles her (Он душит её). Быть может, Борис Леонидович в этом месте посадил в своём томике досадную кляксу и потому вместо stifle прочитал stick (закалывать скот)? Разведём руками…
После подобных открытий мне даже захотелось выучить немецкий. Чтобы узнать, почему же на самом деле знающие люди так любят и ценят «Фауста» Гёте. Не Пастернака, а именно Гёте.
Но поскольку немецкого мне не освоить никогда (честно говоря, терпеть его не могу за кондовость рамочных конструкций и длину слов), я решил сделать то, что в моих силах и попытаться восстановить справедливость хотя бы в отношении «Ромео и Джульетты». Чтобы когда-нибудь наши с вами дети оторвались от компьютеров, открыли книжку и прочитали если не шекспировский оригинал, то хотя бы максимально близкое и бережное его отражение.
ЭСКАЛ, правитель Вероны
ПАРИС, молодой дворянин, родственник правителя
МОНТЕККИ, КАПУЛЕТТИ, главы двух враждебных друг другу домов
СТАРИК, из семьи Капулетти
РОМЕО, сын Монтекки
МЕРКУЦИО, родственник правителя и друг Ромео
БЕНВОЛИО, племянник Монтекки и друг Ромео
ТИБАЛЬТ, племянник г-жи Капулетти
БРАТ ЛОРЕНЦО, монах-францисканец
БРАТ ДЖОВАННИ, из того же ордена
БАЛЬТАЗАР, слуга Ромео
АБРАМ, слуга Монтекки
САМСОН, слуга Капулетти
ГРЕГОРИО, слуга Капулетти
ПЬЕТРО, слуга няни Джульетты
АПТЕКАРЬ, из Мантуи
ПАЖ Париса; второй ПАЖ, он же ПРИСТАВ
Г-ЖА МОНТЕККИ, жена Монтекки
Г-ЖА КАПУЛЕТТИ, жена Капулетти
ДЖУЛЬЕТТА, дочь Капулетти
ГОРОЖАНЕ из Вероны; РОДСТВЕННИКИ обеих семей; МАСКИ, ФАКЕЛЬЩИКИ, СТРАЖА, ДОЗОРНЫЕ и СЛУГИ
Два рода одинаково достойных
В честнóй Вероне, ставшей нашей сценой,
Из древней распри вновь раздуют войны,
Умыв невинный люд кровавой пеной.
Из смертоносных лон врагов тех злейших
Родится душ несчастнейших чета,
Чьей несуразной гибелью дальнейшей
Под спор отцов подведена черта.
Ужасным дням их проклятых страстей
Под окрики отеческого гласа,
Затихших лишь с кончиною детей,
Мы посвятим два следующих часа.
И пусть мы что-то упустили тут
Терпенье ваше наш оценит труд.
Верона. Общественное место.
Входят САМСОН и ГРЕГОРИО, слуги Капулетти, с мечами и круглыми щитами.
Грегорио, клянусь, мараться мы не станем.
О, нет, ведь мы ж не рудокопы.
От злости роет пусть другой окопы, а мы — за меч.
Пока я жив, пахать не стану.
Меня задень — я быстр на расправу.
Да только быстро не задеть тебя.
Какой-нибудь из псов Монтекки меня заденет.
Задеть — спугнуть, быть храбрецом — стоять. Вот почему задетый убегает.
Задень меня собака из их дома, я встану. Застыну неприступною стеной я на пути у всех, кого зовут Монтекки.
Тем самым выкажешь ты слабость. Поскольку слабых припирают к стенке.
Ты прав. Вот почему девиц, что нас слабее, мы припираем к стенке. А раз так, то всех людей Монтекки я со стенки сброшу, а всех его служанок к ней припру.
Вражда затрагивает лишь хозяев наших и нас, их слуг.
Без разницы. Я буду сам тираном. Прикончив слуг, возьмусь и за служанок… уж наведу я страху!
Всего лишь страху?
«Страху», «траху»… как хочешь, так и понимай.
Они поймут тебя по ощущеньям.
Меня им ощущать придётся, покуда я стою, а плотью, как известно, я славен плотной.
Да уж хорошо, что ты не рыба. Иначе сморщился б на жаркой сковородке. Готовь свой меч! Те двое у Монтекки служат.
Входят АБРАМ и БАЛЬТАЗАР, два слуги Монтекки.
Свой меч я обнажил. Сражайся! Я твою прикрою спину.
Но как? Ты вздумал убежать?
Не бойся за меня.
Да нет же, я боюсь тебя!
Так заручимся помощью закона: пускай начнут они.
Когда мы будем рядом, я нахмурюсь, и пусть они решают, что хотят.
Ага, коли дерзнут. Я ж кукиш покажу им, а смолчат, так опозорятся они.
Это вы нам тут кукиш показали?
Я кукиш показал.
САМСОН (в сторону ГРЕГОРИО):
Закон на нашей стороне, коль я отвечу «да»?
ГРЕГОРИО (в сторону САМСОНА):
Нет, кукиш показал не вам я, но показал.
Вы провоцируете драку?
А если да, то я к услугам вашим. Хозяин наш не хуже, чем у вас.
ГРЕГОРИО (в сторону САМОСОНУ):
Скажи, что лучше. Вон идёт племянник господина.
К оружью, если вы мужчины! Грегорио, помнишь, омывающий удар?
Эй, разойтись, глупцы! (Отбивает их мечи своим) Меч в ножны! Подумайте, что вы творите.
Что?! Ты решил сразиться с безголовым стадом? Вот я, Бенволио, взгляни на смерть свою.
Я лишь мирю их. Убери-ка меч. Иль помоги мне им разнять их.
Входят слуги обоих семейств, присоединяясь к стычке; затем входят три или четыре ГОРОЖАНИНА с дубинами
Дубиной, пикою, копьём! Руби! Мочи их! Капулетти к чёрту! Смерть Монтекки!
Входит старик КАПУЛЕТТИ в мантии и его жена, Г-ЖА КАПУЛЕТТИ.
Что за шум? Подать мой длинный меч сейчас же!
Костыль! Костыль! Какой там меч?!
Мой меч, я говорю! Идёт Монтекки,
Клинком он машет как на лесосеке.
Входит старик МОНТЕККИ и Г-ЖА МОНТЕККИ
Презренный Капулетти! (жене) Прочь с дороги!
К врагу тебя несут больные ноги…
Входит правитель ЭСКАЛ со свитой.
Эй, бунтари, противники покоя,
Профаны стали в животах соседей!
Не слышите меня? Вы точно звери,
Раз тушите огонь слепого гнева
Пурпурными фонтанами из вен!
Под страхом пытки из кровавых рук
Безмозглое оружье отпустите
И выслушайте строгий приговор!
Из пустословья три гражданских ссоры,
Раздутые Монтекки с Капулетти,
Смущали трижды города покой
И заставляли пожилых веронцев
Снимать свои посмертные регалии,
Чтоб копьями, заржавленными в мире,
Разнять мечи, разъеденные злобой.
Ещё хоть раз нарушьте мир в Вероне,
Расплачиваться жизнью вам придётся.
Теперь же все ступайте с глаз долой.
Ты, Капулетти, следуй-ка за мною,
А ты Монтекки вечером явись
Узнать решенье наше в этом деле
В Свободный город, где суды чиним мы.
Итак, под страхом смерти, по домам!
(Уходят все, кроме МОНТЕККИ, Г-ЖИ МОНТЕККИ и БЕНВОЛИО)
Кто разбудил опять былую ссору?
Племянник, ты зачинщика заметил?
Здесь были слуги вашего врага
И ваши. Все дрались, когда я прибыл.
Вступился я, чтоб их разнять, и тут
Спешит Тибальт с мечом, готовый биться,
Бросает вызов шёпотом мне в ухо,
Клинком над головой взрезает ветер…
А ветер лишь презрительно свистит.
Пока мы колошматили друг друга,
Народ сбегался в помощь им и нам,
Когда пришёл правитель и разнял нас.
О, где ж Ромео? Ты его видал?
Я счастлива, что в драку он не встрял.
За час до той поры, когда светило
Являет лик в златом окне востока,
Смятённый ум повлёк меня гулять
И там, под сенью вековых платанов,
Что к западу от города растут,
Гляжу, идёт в такую рань ваш сын.
Кидаюсь я к нему, меня он видит
И прячется в укрытие леска…
Сличив его желанья со своими,
Стремившимися лишь к уединенью,
Когда ты сам себе уже не мил,
Я курс продолжил свой, а не его,
И разминулся с тем, кто рад был скрыться.
Его там часто видят по утрам
Кропящим росы горькими слезами
И вздохами плодящим туч стада.
Но стоит только бравому светилу
С восточных далей потянуть за полог
Над хмурым ложем заспанной Авроры,
Спешит домой, во тьму мой мрачный сын,
Себя в покоях личных запирает,
Смыкает ставни, гонит солнце прочь
И создаёт искусственную ночь.
Зловеще выглядит его борьба со светом.
Унять причину можно лишь советом…
Мой благородный дядя, в чём причина?
Не знаю, да и он не говорит.
А вы его хоть как-нибудь пытали?
И сам, и через дружеские связи,
Но он — советник собственных страстей,
Себе он друг… не знаю, сколь любезный…
Но столь секретный, закадычный, близкий
И столь далёкий от самопознанья…
Он как бутон, что лепестки сжимает
И красоту не кажет никому,
Укушенный завистливым червём.
Когда б причину мы недуга знали,
Ему снадобье тотчас мы бы дали.
Вот он идёт. Спешите удалиться.
Я выясню, в чём хворь его таится.
Надеюсь, посчастливится узнать
Тебе его недуг. Уходим, мать!
(МОНТЕККИ и Г-ЖА МОНТЕККИ уходят)
Ромео, с добрым утром!
Пробило только девять.
О боже! Время грусти бесконечно.
Не мой ли это батюшка ушёл?
Он самый. Что за грусть так медлит время?
Нехватка средства, что его торопит.
В немилости у той, кого люблю.
Увы, любовь, что так нежна на вид, груба и склочна на поверку.
Увы, любовь на вид хоть и слепая,
Уверенно доводит нас до края.
Где перекусим. Боже, что стряслось?!
Не отвечай, не стоит, я всё слышал.
Винят во всём вражду. Но тут — любовь.
Враждебная любовь! Любовный гнев!
Из ничего создавшееся нечто!
Как тяжка лёгкость! Важность — в суете!
Уродлив хаос кажущихся форм!
Перо — свинцовый груз, туман — прозрачен,
В огне — мороз, в здоровие — болезнь!
Будящий сон как хочешь назови!
Любовь я чувствую, но без любви…
Нет, скорее, плачу.
О, добрая душа, зачем?
Затем, что и твоя душа в смятенье.
Любовь не видит в этом преступленья.
Печалей бремя мне сдавило грудь.
Твой плач его не облегчит ничуть,
А той любовью, что ты проявляешь,
Ты только масло в пламя подливаешь.
Любовь — лишь дым, что вздохи поднимают.
Расчистится — влюблённый взор сверкает;
Расстроится — влюблённых слёз река.
Она — безумство умного ума,
Нектар сладчайший тошного дерьма.
Постой! И я с тобою.
Не оставляй наедине с судьбою.
Я заблудился, я уже не тут,
А тот, кто тут, Ромео не зовут…
Скажи мне с горя, так кого ты любишь?
Мне что, то имя простонать тебе?
Стонать? Да нет же! Назови лишь грустно.
Больного понуждая к завещанью,
Тем самым множишь ты его страданья.
Признаюсь грустно: женщину люблю я.
Я не промазал. Ты влюблён. Я знал.
Стрелок отменный! И она прекрасна.
Прекрасна цель, что первой ты сбиваешь.
Вот тут ты, брат, промашку допускаешь.
Стрелой Дианин ум не напугаешь.
В доспехах целомудрия она.
Ей шутка Купидона не страшна.
Её в осаду не возьмёшь словами,
Глазами не прожжёшь в защите брешь,
Засов не соврат ишь соблазном злата.
Она красой богата, но бедна,
Ведь красота умрёт, как и она.
Она что, клятвой плоть свою связала?
Увы, и тем растрату оправдала.
Ведь красота, лишённая кормленья,
Лишает счастья жизни поколенья.
Своим умом она меня так мучит,
Что ввек благословенья не получит.
Её обет до гроба не любить
Обрёк меня на участь мёртвым жить.
Бери пример с меня: забудь её!
О, научи меня забыть, как думать!
Свободу дай своим глазам, приятель.
Узри красу в других.
Тем чаще буду вспоминать её.
Те маски, что целуют дамам брови,
Нас соблазняют больше, чем скрывают.
Ослепший вряд ли позабудет прелесть
Всего того, что видел раньше он.
Мимо меня прошедшая красотка —
На самом деле лишь напоминанье
О той, что всех красоток превзошла.
Ты не научишь, как её забыть…
Нет, научу, чтоб должником не быть.
Входят КАПУЛЕТТИ, ПАРИС и СЛУГА.
Однако в наказание Монтекки
Поклялся точно так же, как и я.
Нам старикам, несложно помириться.
Вы оба уважаемые люди
И жаль, что в ссоре были до сих пор.
Каков же ваш ответ на сватовство?
Ответ мой будет тем же, что и прежде.
Моё дитя недавно в мир вошла,
Четырнадцати лет ещё ей нету.
Пускай два раза листья пожелтеют.
Тогда, невеста, думаю, созреет.
Её моложе много матерей…
Младая мать и старится скорей.
Земля пожрала все мои надежды,
Кроме неё, последней на земле.
Но ты, мой друг, ищи расположенья
Её; ведь я лишь часть её решенья.
И если дочь тебе согласье даст,
Мой голос подтвердит его тот час.
Под вечер я, как и в былые годы,
Жду на пиру мне милого народа.
Тебя, Парис любезный, приглашаю
И в длинный список бережно включаю.
Мой скромный дом сегодня привечает
Земных созвездий в небо зрящих стаю.
Восторг, что в юности знавали мы,
Когда апрель сменял тоску зимы,
Средь нежных крошек нынче ждёт тебя.
Его наследуй, сердцем не скорбя.
Смотри на девушек, сличай и слушай.
Пусть лучшая твою затронет душу,
А та, что поразила большинство,
В твоих глазах не стоит ничего.
(СЛУГЕ, возвращая ему лист бумаги)
И отыщи мне каждую персону,
Чьё имя ты увидишь в списке том.
Их пригласишь почтительно в мой дом.
(КАПУЛЕТТИ и ПАРИС уходят)
Отыскать всех, чьё имя в этом списке? Может, тут пишут, что сапожник должен заниматься своей линейкой, а портной — колодкой, рыбак — карандашом, а моляр — сетями. Меня послали найти тех людей, чьи имена тут записаны, а я не могу разобрать, какие имена написал этот грамотей. Нужно спросить учёных. Легки на помине!
Входят БЕНВОЛИО и РОМЕО.
Один пожар другим пожаром тушат,
А приступ боли лечат болью новой.
Кружись обратно, коль круженье душит.
Грусть гложет грусть — и вот душа здорова!
Заразой свежей уязви свой глаз,
И старый яд слезой уйдёт тотчас.
Твой подорожник очень пригодится.
Когда сломаешь ногу.
Нет, но в тисках смирительной рубашки,
Сижу один в темнице, без еды,
Измученный, избитый… Добрый вечер!
И вам того же. Можете читать?
Свою судьбу несчастную по звёздам…
Видать, тому учились вы без книг.
Но можете ли вы читать глазами?
Да, если знаю буквы и язык.
А вы честны! Прощайте, господа.
Постой, приятель! Дай-ка посмотреть.
«Синьор Мартино, дочки и супруга; граф Ансельме с красавицами-сестрицами; вдова Витрувио; синьор Плаченцио и его милые племянницы; Меркуцио с братом Валентином; мой дядя Капулетти, его жена и дочки; моя племянница Розалина и Ливия; синьор Валентино и его кузен Тибальт; Луцио и весёлая Елена».
Прекрасный выбор! И куда зовут?
Отужинать в наш дом.
Вот с чего я должен был начать…
Теперь я сам отвечу. Мой хозяин — великий и богатый Капулетти, и если вы не из гнезда Монтекки, прошу и вас прийти винца отведать. Желаю здравствовать! (уходит)
На этот древний пир у Капулетти
Придёт твоя красотка Розалина
В сопровожденье всех невест Вероны.
Сходи туда и безразличным взглядом
Сравни её с другой, что выбрал я.
Вороной улетит любовь твоя.
Когда бы божество очей моих
Предстало фальшью… Слёзы, на костер!
Я в них тонул, но не погиб от них…
С еретиками краток разговор!
Прекраснее возлюбленной моей
Не видел белый свет с начала дней.
Но как же можешь ты её любить,
Ни с кем доселе не посмев сравнить?
Доверь её любовь весам хрустальным
И приготовься к проводам прощальным.
Ведь та, с кем я тебя свести готов,
Её затмит легко, без лишних слов.
Идём, но не новинкам поражаться,
А лишь затем, чтоб прежним наслаждаться.
Комната в доме Капулетти.
Входят Г-ЖА КАПУЛЕТТИ и НЯНЯ
Где дочка, няня? Позови её.
Невинностью своей в двенадцать лет
Клянусь: её звала. Ах, стрекоза!
О боже, где шалунья? Где Джульетта?
Ну что? Кто звал?
Тебя искала мать.
Мадам, я здесь. Что вам угодно?
Дело в том… Оставь-ка, няня, нас на время. Нам надо пошептаться. Нет, вернись. Я вспомнила, ты можешь нас послушать. Ты знаешь, как юна моя Джульетта.
Её я возраст знаю по часам.
Ей нет четырнадцати.
Четырнадцать моих зубов готова… хотя, увы, осталось лишь четыре… отдать в заклад: четырнадцати нет. А сколько там до Ламмаса осталось?
Недели две… чуть больше.
В ночь накануне Ламмаса минует
Четырнадцать годков ей, точно в срок.
Сузанна и она… господь, помилуй…
Ровесницы. Теперь Сузанна с богом.
Её не заслужила я. Однако
В ночь Ламмаса четырнадцать ей будет.
Я помню чётко, что землетрясенье
Одиннадцать случилось лет назад,
Когда я от груди её отняла.
Мне не забыть вовеки этот день.
Полынь тогда к сосцам я приложила,
На солнце сидя возле голубятни.
В Мантуе с мужем были вы как раз.
Я с головой дружу. Однако крошке
Полыни вкус пришёлся не по вкусу,
От горечи его глупышка сразу
На грудь мою обиделась, я помню!
Тут голубятня дрогнула, и мне
Одиннадцать с тех пор прошло годов
Она стоять умела, я клянусь,
Умела бегать, ковылять вразвалку,
И даже накануне лоб разбила.
Тогда мой муж (да почиёт он с миром,
Забавник был большой) берёт ребёнка
И спрашивает: «Ты лицом упала?
С годами падать навзничь научись.
Понятно, Джулька?». И клянусь богами
Дитя в слезах ему бормочет «Да».
Вот бы увидеть шутки воплощенье!
Хоть тыщу лет прожить мне суждено,
Я не забуду, как «Понятно, Джулька?»
Спросил он, а дитя кивает «Да».
Достаточно. Прошу, утихомирься.
Да, да, мадам. Но это ведь умора,
Как вспомнишь, что она сказала «Да».
Клянусь, на лбу у ней вскочила шишка
Размером с петушиное яйцо.
Синяк болит, малышка горько плачет…
«Ты», муж мой говорит, «лицом упала?
С годами падать навзничь научись.
Понятно, Джулька?». Та смолкает: «Да».
И ты умолкни няня, я прошу.
Молчу, молчу. Господь тебя пометил!
Тебя прелестней деток не встречала!
Дожить до свадьбы я теперь мечтаю.
Вот-вот, про «свадьбу» я как раз хотела
Поговорить. Скажи-ка мне, Джульетта,
Как ты насчёт того, чтоб выйти замуж?
Об этой чести я и не мечтаю.
О чести? Каб не я тебя кормила,
Сказала б: ум впитала с молоком.
Так начинай мечтать. У нас в Вероне
Тебя моложе девушки из знати
Детей рожают. По моим подсчётам
В твои года я жизнь тебе дала,
А ты всё в девках… Так, короче, слушай:
В тебя влюбился доблестный Парис.
Какой мужчина! Да таких мужчин
На свете не сыскать! Он как из воска.
Прекрасней всех цветов Вероны летом!
Да, он цветок! он истинный цветок!
Что скажешь? Ты могла б в него влюбиться?
Сегодня на пиру его увидишь.
Вчитайся в облик юного Париса.
Найди восторг в витийствиях пера.
Исследуй смысл за каждою чертою,
Заметь согласие одной с другою,
И если книга чем тебя смутит,
Ответ в узорах глаз его лежит.
Сей том любви расхлябан лишь немножко.
Законченность ему придаст обложка.
Как рыба обитает в океане,
Так переплёт гордится содержаньем.
Для многих тем лишь ценен этот том,
Что скрыт роман под золотым замком.
Когда ты долю мужа разделяешь,
То ничего в итоге не теряешь.
Теряешь?! Нет, от этого полнеют!
Ну, так рассмотришь ты его любовь?
Да, раз осмотры будоражат кровь…
Но лишь настолько вглубь войдёт мой взор,
Что б не наткнуться там на ваш укор.
Мадам, гости в сборе, ужин подан, вас зовут, дочь вашу спрашивают, няньку клянут в кладовке, всё вверх дном. Служить я убегаю. Спешите, умоляю!
Джульетта, граф в гостях.
Ступай и радость дней ищи в ночах.
Входят РОМЕО, МЕРКУЦИО, БЕНВОЛИО с пятью или шестью другими МАСКАМИ и ФАКЕЛЬЩИКИ.
Какую речь предложим для прихода?
Или пройдём без лишних извинений?
Занудство это нынче не в почёте.
Мы не завяжем Купидону глазки
И не дадим ему татарский лук,
Чтоб этим пугалом стращать девиц.
И никаких прологов не промямлим
Мы за суфлёром только ради входа.
Пускай оценят нас как им угодно,
А мы оценим их — и в путь-дорогу.
Эй, факел мне! Я чужд их реверансам.
Пускай моею ношей будет свет.
Ромео, милый друг, сплясать ты должен.
Не я, поверь. Подошвы ваших туфель
Проворны, а моя душа свинцом
Меня вжимает в землю — шаг не сделать.
Влюбленный — ты. На крыльях Купидона
Витать ты можешь в выси запредельной.
Я слишком уязвлён его стрелой,
Чтобы витать, и столь определённо,
Что мне к пределам грусти не взойти.
Под бременем любви я лишь тону…
Любовь обременяя, ты утонешь.
Она слаба для тяжести такой.
Любовь слаба?! Увы, она могуча,
Груба, шумлива и остра, как шип.
С любовью грубой обращайся грубо.
За остроту коли её и бей.
Дай мне футляр закрыть лицо моё.
Личина на личину! Нет мне дела
До тех уродств, что взгляд чужой увидит.
Пусть маска покраснеет за меня.
Стучите и пошли. А как войдём,
Все сразу же отплясывать начнём.
Эй, факел мне! И пусть огонь сердец
Камыш бездушный топчет каблуками.
Укроюсь я за древней поговоркой,
Держать свечу, взирать — вот мой удел.
Снискал победу — так уйди от дел.
«Уйти от дел»? Так говорят констебли!
Коль по уши завязнул ты в трясине
Как бы любви, мы вытащим тебя.
Идёмте, мы палим напрасно Солнце!
В задержке прока нету,
Как не помочь свечой дневному свету!
Поверь сужденью разумов пяти.
Пять чувств едва ль дадут к нему прийти.
Сюда пришли мы, следуя уму,
Представь, мне снился тоже.
Что верить снам негоже.
В постели сны — предвестники судеб.
В твою закралась королева Меб?
Что феям служит бабкой повивальной
И ростом с мелкий камушек агата
На пальце указательном вельможи.
Командой мелких атомов влекома
Вдоль по носам всех тех, кто крепко спит.
В колёсах спицы — из паучьих ножек,
Покров — из лёгких крыльев саранчи,
Вся упряжь — из тончайшей паутинки,
Хомут — из водянистых бликов лунных,
Хлыст — это нить на косточке сверчка,
Возница — гнус, одетый в серый плащ,
В два раза меньше круглого червя,
Добытого из пальца девки ленной.
Пустой орешек ей каретой служит,
А плотниками были жук иль белка,
Что мастерят для фей с былых времён.
Вот так она и странствует ночами
Челом влюблённых — снится им любовь,
Ногой льстеца — и снятся реверансы,
Юриста пальцем — снится денег звон,
Губой девицы — снятся поцелуи,
Когда ж дыханье сладостями пахнет,
Меб злится и вздувает волдыри.
Вот мчит она по носу подхалима,
И снится запах выгоды ему.
А иногда священника ноздрю
Хвостом почешет десятинной свинки,
И снится соне новенький приход.
А то по шее пролетит солдата,
И видит он, как режет вражье горло,
Засады, бой, испанские клинки,
Бездонность кубков… Барабанов дробь
Бьёт по ушам. Он вскакивает резко,
Сквернит в испуге несколько молитв,
И снова в сон. Коням же эта Меб
Под кровом ночи заплетает гривы,
И колтуном нечистый метит волос,
А как расчешешь — сразу жди беды.
Она та ведьма, что лежащим девам
Вжимает животы, уча терпенью,
И превращая женщину в сосуд.
Нет-нет, Меркуцио, довольно!
Которые в мозгу родятся праздном,
Как горький плод несбывшихся надежд,
Которые прозрачнее эфира,
Изменчивее ветра, что ласкает
Снежные глади северного лона,
А завтра разозлённый дует прочь,
Навстречу югу, влажному росою.
Твой ветер даже нас сбивает с курса.
Закончен ужин. Поздно мы придём.
Боюсь, что рано. Чувство мне пророчит
Последствия, затерянные в звёздах.
Начнётся горько страшное свиданье
С ночных веселий, но закончит срок
Презренной жизни, что в груди моей,
Расплатой и безвременною смертью.
Кто б ни стоял у моего штурвала —
Правь парусом моим! Вперёд, друзья!
(Они маршируют по сцене и уходят)
Зала в доме КАПУЛЕТТИ
МУЗЫКАНТЫ ждут. Вперёд выходят СЛУГИ с полотенцами.
Сковородано где? И почему не помогает он с уборкой? Поднос несёт? Под носом он скоблит!
Когда хорошие манеры доступны одному иль двум, а руки их немыты — плохо дело.
Долой складные стулья, прочь шкафы, займись-ка серебром. Друг мой, спаси-ка для меня кусочек марципана, а если любишь — пусть привратник запустит Сузанну Точилло и Нэллу. Антонио и Сковородано!
Вас ищут, кличут, просят и зовут в гостиной главной.
Но мы не можем быть и здесь и тут! Живее, братцы! Попроворней, и пусть старейший забирает всё.
(Уходят за сцену)
Входят КАПУЛЕТТИ, Г-ЖА КАПУЛЕТТИ, ДЖУЛЬЕТТА, ТИБАЛЬТ, НЯНЯ и другие, встречая ГОСТЕЙ и МАСКИ.