Вардук одиссея амшенского армянина

Да узнают народы - вича Топчяна,который в течении 11 лет Живы еще армяне. мстил турецким зачинщикам геноцида, небольшую часть воспоминаний которого я использовал в этом рассказе.

Когда издалека лет мысленно обращаюсь к детству, моему взору предстает наша деревня. На возвышенности, еще мокрой от только что прекратившегося дождя травке, стоят два мальчика 4-5 лет, смотрят на текущую под мостом автотрассы Очамчир-Сухум реку, которая несет свои бурные от весеннего паводка темные воды к простирающемуся вдали до линии горизонта темно - синему Черному морю. В устье реки морские воды окрашены в каштановые тона. Чуть поодаль , в глубине морского простора, спокойно плывет белый корабль, который с нашей возвышенности похож на лодчонку, качающуюся на ровной поверхности синей глади. Лишь хорошо присмотревшись можно обнаружить, что корабль движется.. Между береговой линией моря и автострадой пролегает железная дорога. Совсем близко виден поезд, который скользит урча и на стыках отбывает свою ритмичную мелодию . На переездах, где поезд пересекает сельские дороги, поезд издает длинный гудок и, не сбавляя хода, продолжает свой путь. Севернее нашей деревни виден город Сухум со своими белыми прибрежными зданиями. В бухге белеют пассажирские и видны черные транспортные или военными корабли. Чуть полевее высится белый маяк. Внизу, под нами и вокруг все утопает в зелени деревьев. Повсюду видны только что взошедшие кукурузные и табачные поля, ровные ряды шпалер чайных плантаций, мандариновые и апельсиновые сады, покрытые лесами склоны гор. Один из мальчиков рассказывает другому, что этот поезд, который гудит на переездах, привез е го папу с войны, что грудь отцовского кителя усеяна сверкающими орденами. Другой мальчик слушает как привороженный и его глаза наполняются горючими слезами – ведь своего отца он не только не помнит, но даже не видел: ему было всего сорок дней от роду, когда отец, вместе с семнадцатью товарищами-односельчанами ушел на фронт, и еще не вернулся. Сасун - мой маленький друг, испытывает неловкость за свое счастье и с детской наивностью оправдывается: -Мой отец стал уж чересчур сердитым, из за какого-то пустяка так сильно избил меня, что я даже рад, что он вернулся. Эти слова еще более разбередили мою добрую зависть и я пустился в плачь. Тогда Сасун нашел другой выход: -Видишь тот, другой поезд, выплывший только-что из за стены высоких эвкалиптовых деревьев ? Он обязятельно привезет твоего папу. Быть может уже привез, и он с вещмешком за плечами пешком идет домой. Ввиду того, что мы еще маленькие, не можем идти навстречу моему папе, бежим к бабушке Сасуна Аревалуйс, чтобы то-ли поделиться, то-ли проверить открытие Сасуна. Бабушка на мгновение окаменела, глаза наполнились слезами, затем обняла меня и обнадежила: -Безусловно привезет, миленький, как привез моих сыновей – Седрака – папу Сасуна и его дядю – Аршака, от которого три года не было никаких известий. Чтоб подох этот немец, унесший жизни многих наших парней. Я успокаиваюсь – ведь если это говорит бабушка Сасуна, то мой отец действительно вернется. Он посадит меня на колени, расскажет тысячу историй, накажет меня, если я нашадю, ведь и он, наверное, стал сердитым. С товарищами будет пить красное вино, произносить тосты: за здоровье родителей, за малышей, памянет погибших друзей. Когда очередь дойдет до без вести пропавших скажет: _Мы их проводили живыми-здоровыми, и такими хотим видеть при возвращении. Несмотря на то, что я всегда чувствовал себя в безопасности, ведь у меня есть брат, две сестры и все они старше меня, но с отцоммне ничего не будет страшно. Папа иногда по пустякам “поссорится” с мамой, а я окаменевшим взглядом буду смотреть то в одну то в другую сторону. Затем они помирятся и отец скажет: - Ну, ладно, Марта, перестань. Довольно мутить душу нашим сопякам: Лучше собери что - либо поесть и я пойду полоть кукурузу на берегу моря. Откуда я мог знать, что мои ожидания продляться еще целых сорок семь лет..Только в 1993 году я узнаю, что моего отца расстреляли ровно 50 лет – 22 июня 1943 года в концентрационном лагере “Гросс Лазарет” города Славута Хмельницкой области Украины.. В те далекие годы, и еще долго, у всех на устах было слово “война”. Имена наших славных военачальников – генералов и маршалов,адмиралов мы знали с раннего детства. Однако о том, что нашим дедам было суждено вести другую неравную войну у себя же на родине – в Амшене, войну не на жизнь , а на смерть, другого характера и смысла, которая причинила нашему народу еще большие беды и лишения, мне стало известно значительно позже, спустя много лет. Старшее поколение о геноциде предпочитало умалчивать. Когда мы подходили к ним во время их беседы о геноциде, они тут же переходили на незнакомый нам турецкий или меняли тему разговора. Турецкий был вторым языком амшенских армян, и те из моих сверстников, у кого имелись дедушки и бабушки, овладевали им до начала посещения школы. Я же был лишен и этой возможности. У меня была любимая бабушка, привезенная в 1914году из высокогорного села Барсум Шамхорского района (недалеко от Гандзака) моим дедом Ервандом Керселяном. Бабушка понимала этот странный язык, однако говорила на нем в редчайших случаях, разве что с соседями мегрелами или греками, которые на другом языке не могла объясняться. Вторая бабушка и дедушки умерли задолго до моего рождения. Однажды, когда я был в четвертом классе, в мои руки попала небольшая фотография, приклееная на плотный картон. На фотографии был изображен воин с грозным лицом, пышными, закрученными вверх усами, в папахе из овчины, надетой набекрень, два патронташа пересекали его грудь крест накрест, ноги были обмотаны портянками с ботинок и поднимались выше колен. Воин опирался на винтовку мосин со штыком. Изображенный на фотографии воин был удивительно похож на единственную фотографию моего деда с материнской стороны Аветиса, за которого моя бабушка вышла замуж после смерти своего первого мужа и который заменил моей маме родного отца. Под фотографией армянскими печатными буквами было выдавлено “ Гайдук О. Минасян. Бухарест”. На мой вопрос, кто на этой фотографии, бабушка быстро выхватила ее из моих рук и спрятала за пазухой, предупредив, чтобы я забыл о существовании фото и больше не задавал вопросов о ней. Через некоторое время я вновь обратился с этим вопросом к бабушке. Поняв, что я не успокоюсь, пока не открою для себя эту семейную тайну, она посоветовала задать этот вопрос моему крестному, ввиду того, что они многие годы воевали бок о бок в одном гайдукском отряде. От крестного я узнал, что человек, изображенный на маленькой фотографии, брат моего деда Аветиса и его младшего брата Арутюна, Ованес Минасян, знаменитый предводитель амшенского гайдукского отряда Зил Ованес. Мой крестный, который в эти годы поступил в ряды коммунистической партии, был весьма активным и деловым человеком. Невзирая на полную неграмотность, он был назначен бригадиром чаеводов и табаководов нашего колхоза и свои обязанности выполнял свято. Вставал затемно, обходил все дома и распределял работу – кому собирать чай, кому прополоть табачную плантацию. Несмотря на прекрасные организаторские способности, он не располагал временем для ухаживания за собственным приусадебным участком, где то и дело надо было обрезать виноград или лечить мандарины, что являлось причиной постоянных нареканий со стороны моей крестной. До сих пор на моем слуху возмущенная жалоба главному агроному колхоза на русском языке о том, что соседский буйвол цепью повредил свежепосаженную рассаду табака. Мой вопрос не особенно понравился крестноу. Он посоветовал вообще забыть эту фотографию и больше не углубляться в события, связанные с этим человеком, ибо “партия запрещает беседовать о таких вещах, которые могут возбуждать националистические настроения среди населения”. Крестный открыл мне только то,что этот человек – родной брат моего деда – Аветиса Минасяна, причинил “немало неприятностей туркам, устроившим геноцид”. Уже взрослым, я узнал, что советская власть, мягко говоря не поощряет упоминание геноцида армян. Однако, так или иначе мы начинали догадываться, что произошла нечто страшное между турками и нашими дедами, в результате чего наши деды были вынуждены покинуть свою родину. В противном случае, зачем тете Анне (Онна моркур, Бабуся Чот) потеряяла своего сына - дядю Артина в Турции, затем искала, обнаружила в турецкой семье, приютившей его, когда тот уже не помнил ни одного армянского слова и только затем привесла его в Абхазию – в нашу деревню? Как это получилось , что все наши старшие говорили по-турецки, когда у нас по-соседству не было ни одного турка? Зачем наши старики в безоблачную погоду подолгу всматривались напряженно вдаль за линию горизонта, в синеву морских просторов на юго-западе, стараясь увидеть цепь Пархарских гор, возвышающихся за туманом на той стороне моря. Зачем некоторым из них мерещилось, что они действительно увидели свою “ землю обетованную”, а те, которым эти галлюцинации не были под силу, вздыхали: “Эх, ватан, ватан”? Наконец, почему дед моего друга, на смертном одре, предчувствуя приближающуюся смерть, поручил, чтобы, когда вынесут его гроб на улицу и поставят на стол, покрытый ковром, поставили лицом не на восток, как полагается по христианскому обычаю, а на юго - запад, где он в ясную погоду нераз обнаруживал контуры Боз Тепе, возвышающегося за городом Орду? Несмотря на то, что среди своих сверстниковя отличался большой любознательностью, даже я вынужденно воздерживался и не досаждал старикам моими вопросами до того момента, когда в мои руки попал сборник рассказов Ц. Торгомяна, изданный, насколько я помню, в Тбилиси, где геноцид был описан так, как он произошел – со всеми своими ужасами и зверствами. Наверняка были еще другие издания на эту тему, однако до нашего отдаленного от Армении села они не доходили. Я стал смелее – с томиком в руках я подошел к крестному , и он “открылся”. Для меня рассказы моего крестного Кармир Артина (Крмзы Артин) – Арутюна Ншановича Топчяна, были намного интереснее и захватывающе, чем любое другое литературно-художественное произведение . Итак, крестный постепенно рассказал мне многое из своей тяжелой биографии, летопись , начиная с деревни Чавушлар Ордуйского округа, где он родился, до гибели всех членов семьи, его присоединения к гайдукскому движению, участие в суровых, но справедливых сражениях, сдачи оружия после “амнистии” и, наконец, вынужденную эмиграцию с исторической родины.. К сожалению многие страницы моей памяти безвозвратно стерты, сохранились лишь те лица и события, которые стереть было невозможно. Тем более, что раньше я не предполагал записывать эти рассказы,думая, что, это дело профессионалов. Однако некоторое стечение обстоятельств - статья, опубликованная в газете “Айреники Дзайн” об Амбарцуме Снапяне (Снап-огли)– выходце из дедовской деревни Снапцоц гех, часовщике и театральном деятеле, переписка с ним, а также встречи и беседы с другой амшенской семей из Орду, проживающей во Франции, встречи с амшенскими армянами-мусульманами из Ризе и Пазара, способствовали решению изложить события, сохранившиеся в памяти и, если удастся, опубликовать. Для меня до сих пор остается тайной тот факт, что летопись амшенского сопротивления, которую могли профессионально исследовать, либо художественно изобразить наши ученые-историки и писатели, весьма отрывиста и до обидного неполна. Возможно, это и явилось одной из причин, побудивших меня “ залезть в чужой огород”, в, далекую от моей специальности область. Из рассказов крестного мне стало ясно, что амшенцы не безропотно подставляли свои головы на вражескую плаху – под турецкий ятаган, что они сопротивлялись насколько позволяли неравные силы.. С одной стороны кровожадное, проигравшее войну государство, поощряющее и подталкивающее необузданную толпу и регулярную армию на самые подлые деяния при содействии, а возможно и под руководством, немецких специалистов, повторивших спустя четверть века преступления турков,. С другой стороны борющиеся за хлеб насущный, терпящие тысячи бед и несчастий, в большинстве своем наивные крестьяне, неорганизованный народ. Выяснилось еще и то, о чем мы не догадывались. Познания мои и моих сверстников свидетельствовали о том, что геноцид происходил дважды: в период 1892-1896г.г. и 1915-1923 г.г., в то время как факты свидетельствовали о непрерывности этих событий, а указанные годы были лишь пиковыми периодами.Политика геноцида происходила ежедневно, вероятно, с того самого дня, когда турецкие племена ак-коюнлу и кара-коюнлу основали свои мирные поселения по соседству на земле наших дедов и прадедов, рядом с армянскими селами, быстро размножаясь, стали составлять большинство и лишь тогда показали свои кровавые клыки. Об этом свидетельствуют непосильно тяжелые поборы, унижения и бесчинства со стороны властей не только в Амшене, но и по всей Западной Армении. Так, еще задолго до большой резни, два вооруженных турецких отряда зашли в деревню Чавушлар, учинили грабеж и погромы, в результате чего погибла вся семья моего крестного – родители, жена, дети. Поводом послужило то, что регулярно посещающий дом родителей моего крестного деребей и угощающийся там, на этот раз по его мнению был встречен не так достойно, как заслуживал, тем более, что с ним на этот раз была группа немецких военных. Спустя много лет из этой огромной патриархальной семьи крестного нашлись всего сын его брата Седрак из Греции и дочь сестры Мариам из Франции. Начиная с того дня, мой крестный оставил плуг и тяпку, взял в руки ружье мосин и присоединился к фидаинскому движению, которое придало эмигррованию в какой - то степени организованный характер. К периоду большого геноцида у армян Амшена накопился довольно большой гайдукский опыт.. Фидаины справедливо мстили туркам за невинно пролитую кровь, не подставляя безропотно свои шеи под топор турков.и это дает нам основание гордиться нашими дедами. После провозглашения турецким правительством “амнистии”, мой крестный и часть его соратников эмигрировали в Абхазию, и он часто шутил: “ Жизнь моя после 1923 г. подарок божий”. После 1965 г., когда Армении было дозволено отмечать дату геноцида на официальном правительственном уровне, о геноциде в наших деревнях начали говорить свободнее и долго после этого, ежегодно, бывшие фидаины-гайдуки, проживающие в Абхазии, собирались у кого-нибудь из соратников и вокруг обильно сервированного стола, выпивая сладкую Изабеллу, вспоминали свою жизнь, полную лишений и героизма на своей, ставшей исторической родине – в Амшене, пели свои фидаинские песни, танцевали задорные пляски. Жаль только, что я ни разу не догадался напроситься на эти встречи, записать, или запомнить события с “первых рук”, и наверное никто из участников также не догадался документально изложить все эти события. Казалось, они и мы будем жить вечно. А эти записи составили бы еще одну из героических страниц летописи сопротивления. В Абхазии мой крестный, почти красноволосый, с рыжими пышными усами , которые закручивал вверх, широкоплечий, весьма добросердечный молодой человек , познакомился с моей крестной Эрикназ, также потерявшей всю свою семью. Они создали дружную семью и прожили до глубокой старости в мире и согласии, так и не изменив амшенскому обычаю – друг-друга никогда не называли по имени, обращаясь на “ка” и “до”. Крестный скончался почти в столетнем возрасте, полностью сохранивший память и способность логически мыслить. К сожалению, нам не удалось исполнить наш священный долг – спасти от безвозвратной потери воспоминания, которые они унесли с собой. Что касается спасенных клочков, то они всего навсего ничтожно малая часть большого полотна. До сих пор остается огромный пласт неисследованного материала, представляющей интерес для читателя, и пока живы прямые потомки очевидцев, необходимо их изучить и проанализировать более основательно.. С гордостью должен сообщить, что воспоминания моего крестного использованы в работе заслуженного этнографа-патриота Б. Торлакяна (1981г.). Я прекрасно сознаю, что рассказ, который я осмеливаюсь представить вниманию читателей, не представляет собой ни научное исследование, ни, тем более, художественное произведение. Единственное, на что я претендую, это то, что я попытался непритязательным языком рассказать читателю на “любительском” уровне, о немалой части Армянского вопроса, дабы, если переиначить слова великого Наапета – Гевонда Алишана “ Пусть знают армяне, что живы еще амшенцы”. Для связывания воедино разрозненных фактов, мне пришлось обраиться к небольшим, не требующим особого мастерства, литературным приемам. Несколько слов о себе. Родился в селе В. Пшапи Гульрипшского района Абхазии. Отец мой – Гарегин, был сыном Снапяна Мирана - выходца из села Снапцоц гех Ордуйского округа, который располагал там обширными фундуковыми (лещинный орех) садами. Дед мой – Миран в 1892г. эмигрировал в Абхазию вместе с патриархами семей Джансузянов, Яйлянов, Симавонянов - Алексаном, Арамом и Аветисом, которые и основали наше село. Причина по которой они покинули свое отечество была армяноненавистническая политика Османского государства, которое последовательно делало все для вытеснения мирных жителей из этого райского уголка. Учился я в средней школе им. Х. Абовяна в соседном селе Богапоста. Закончил факультет переработки сельскохозяйственного сырья Сухумского института субтропического хозяйства, получив специальность инженера-технолога. С 1969г. живу и работаю в Армении. Имею звание доктора наук и ученое звание профессора, избран членом Итальянской Академии винограда и вина. В научной периодике в Армении и за рубежом опубликовал более 160 работ, включая 12 авторских свидетельств и патентов.

Два дня кряду мела метель. Московский аэропорт Внуково был укутан непроницаемым туманом, все полеты отменены. Мы, с моим младшим другом, сдали наши комфортабельные номера гостиницы в Москве и уже двое суток ждали вылета – впереди был Новый - 1994год, и мы торопились как можно раньше попасть в наши неотопленные, холодные, неосвещенные, непривлекательные, но зато, такие родные очаги. Сколь привычным, столь ненавистным стал голос дикторши, извещающей через каждые два часа о том какие рейсы и на какой срок отменены “ на два часа”. Казалось, этому не будет конца. Ввиду того, что добравшись до аэропорта мы узнали, что он закрыт. Теперь нам предстояло найти мало – мальски удобное место по-возможности дальше от входа, где бы мы могли ждать своего вылета. Мой приятель Вардан – жизнерадостный, недавно демобилизованный из карабахского фронта и взамен оружия взявший в руки сотовый телефон “бизнесмена” - “новый армянин”, быстро и проворно разрешил эту задачу –нашел и за нами закрепил два кресла друг против друга с журнальным столиком - между ними и тут же стал раздавать игральные карты для игры в “дурака”, причем с таким усердием, что казалось, именно для этого именно он и приехал в такую даль, доехал до столицы русской. Весь его вид показывал, что он в полном порядке и в порядке его настроение.. Выбор игры был обусловлен тем обстоятельством, что правил других игр я просто не знал, хотя и в эту игру играл так себе. Преферанс, покер, блод, скамбил, бридж, 66 для меня были такими же неизвестными областями, как теории расширяющейся или сжимающейся вселенной. Для Вардана было все равно в какую игру играть: за любое, заинтересовавшее его занятие, в том числе за карточную игру, он брался с таким азартом и усердием, как будто от этого зависел вопрос:“Быть или не быть? Однако, когда “двухчасовые” откладывания рейсов повторились в пять, десять, двадцать раз, когда мы более суток сидели в аэровокзале вцепившись в наши кресла и играли в “дурака”, через 24 часа мы уже полностью соответствовали названию этой невинной игры. Вардан больше не походил на беспечного “нового армянина” . Время от времени он срывался с насиженного места и бегал к телефонной будке, чтобы позвонить в Ереван - своим и моим близким, успокаивая их тем, что вот-вот вылетим, вот уже из нашего окна видна поземка, туман рассеивается, еще немножко и нас пригласят на посадку. Утром на вторые сутки, зал ожидания настолько наполнился незадачливыми пассажирами, что были заняты все ступеньки лестничных маршей, подоконники, отопительные батареи. Некий старий якут подсел на спинку кресла Вардана, постепенно увеличивая свое “жизненное пространство”, притесняя моего приятеля, и ему ничего не оставалось кроме того, как уступить ему свое кресло. Вардан встал с места, театральным жестом пригласил старика присесть, одновременно придавая лицу любезно-ехидное выражение произнеся последние перлы армянского фольклора. Якут тут же присел, в знак благодарности перевел монолог Вардана на якутский и продекламировал его не менее артистично и любезно, закончив на русском: -Спасибо большое. Вардан не менее ехидно ответил на западноармянском: -Чтоб у тебе подавиться. Якут также пробормотал что-то под нос, открыл свою торбу и стал совать в свой беззубый рот тонко струганое сырое замороженное мясо с мякишем хлеба и вареным яйцом. Теперьн нам осталось удовольствие отдыхать поочередно, что, к сожалению, также продлилось недолго. Бессонница, холодный сквозняк, продувающий из входных дверей, вонь, механический, вызывающий отвращение голос дикторши и предшествующая этому так называемая музыка, не менее отвратительная мелодия, сендвичи-бутерброды с керосиновым ароматом в совокупности называющиеся завтрак-обед-ужин, наше безысходное положение, настолько переполнили чашу нашего терпения, что только на очень короткое время я встал и сделал два-три шага, позабыв соблюсти святое в таких условиях правило: встал и если хочешь вернуться на свое место, клади какую либо вещь- журнал, сумку, портфель . Когда я обернулся мое кресло было занято цыганкой необъятных размеров. Она храпела так громко, что казалось спит в пуховой постели. Забрав наши дипломаты и повторив монолог Вардана в адрес старого якута, мы также присоединились к другим нашим экстерриториальным собратьям, несостоявшимся претендентам воздушных путешествий. Несколько часов мы бесцельно бродили по территории аэропорта, пока в голове Вардана не заблестела гениальная мысль – пойти в ближайший ресторан, пообедать, посидеть до тех пор, пока не надоест или нас не попросят покинуть зал. Кстати, объявления об откладывании рейсов или приглашения к полету транслировались и там. Мысль безусловно была гениальна, да возможность осуществления – сомнительна Перед дверьми ресторана заняли позиции до ста наших коллег. Подойдя к первому в очереди, Вардан спросил сколько он ждет. Ответ был не утешительным, но отражал истину. Оказывается он стоит в очереди ровно шесть часов – стал в очередь непосредственно после обеда, а уже время ужина. Он рассчитал, что если нам улыбнется счастье, то приблизительно через семь-восемь часов, где-то к трем-четырем часам , перед нами распахнутся гостеприимные двери ресторанного зала и мы совместим запоздавший ужин с ранним завтраком. Однако наш горький опыт свидетельствовал о том, что в таком мегаполисе как Москва, делаешь не то, что планируешь, а то, что удастся. Соблюдая другой неписанный закон московских очередей, мы обратились к крайнему в очереди. В противном случае, если не прозвучит этот вопрос, то вскоре перед тобой может появиться целый батальон и ты не сможешь возразить. Молодой человек, который оказался последним в очереди, был одет в туго затянутую поясом куртку-штормовку, на голове - лыжная шапка, закрывающая уши и опуенная до глаз. Куртка подчеркивала несоответствие между широкими плечами и узкой поясницей, придавая его фигуре форму мультипликационных атлетов. На левом кармане куртки было закреплено нечто наподобие куколки, наверное талисман, которое удивительно напоминало рукодельных куколок девчушек из нашей деревни в послевоенный период, когда о настоящих куклах и мечтать не приходилось. Узкие, почти прилипшие к бедрам, обтертые джинсы подчеркивали кривизну его натренированных ног. Опухшие глаза, щетина на лице, кривой, типично кавказский нос, который придавал его лицу суровое выражение, позволяли предположить, что несколько дней и ночей он предавался пьянке и веселью. Рядом с юношей стояла молодая женщина средних лет. Важно было получить и ее подтверждение, что она предшественница нашего предшественника. Это следующее правило московских очередей, так что если предшественник по какой либо причине уйдет, ты никому не докажешь законность твоей очереди. Соблюдая все правила, дабы не ошибиться, Вардан обратился к юноше: - Браток, Вы последний? - Каррашо-, последовал ответ. Несмотря на то, что в вестибюле было не так уж холодно, женщина не снимала с головы туго завязанный на подбородке теплый шерстяной платок, который мог свидетельствовать о том, что она либо очень замерзла, либо южанка. Если не бреешься ежедневно, не умываешься, не высыпаешься, вскоре начинаешь походить и на драчуна, и на бродягу-бомжа, так что наша внешность не внушала большого доверия и женщина, которая, вероятно, была с юношей, потянула его в сторону и что-то прошептала ему на французском - абсолютно непонятном мне языке. Вардана это очень воодушевило, поскольку в деревенской школе его обучали в какой-то мере французскому и по стечению обстоятельств он несколько раз был во Франции, причем в последний раз две недели. Но даже этих обрывок знаний языка было достаточно для завязывания беседы, которая обрадовала не только моего товарища , но и иностранцев - гостей столицы. По всей вероятности иностранцы долго не имели возможености с кем либо поговорить.. Кроме того, лучшим способом провести время, и то в московских утомительных физически и морально очередях, является беседа хоть и с незнакомыми , но приятными людьми. Женщина, как выяснилось, была итальянкой и матерью юноши. Узнав, что я имел счастье посетить их южное городишко и немного владею ее родным языком, онабыла на вершине блаженства. Нас же очень обрадовало то обстоятельство, что наши собеседники были просто туристами и с нашим рейсом летят в Ереван. Более того, молодой человек объявил, что он армянин, однако армянским не владеет, разве что тот единственный куплет частушки-мени, которую продекламировал, к моему изумлению на моем родном диалекте – на амшенском. Это было полной неожиданностью для меня, Вардан водил глазами, ничего не понимая. Послушав рассказ юноши, Вардан вдруг поменялся в лице, рассмотривая его с ног до головы, надолго вперив взгляд на его кривых ногах и орлином носе, затем поручил мне беречь нашу очередь как зеницу ока и поверх сумок и багажа других пассажиров полетел к недалеко расположенной междугородней телефонной будке, занял вторую очередь, будучи что-то около двадцатым. Через часа-полтора он вернулся сильно воодушевленный, с каким-то скрытым огоньком в глазах.На лице сияла улыбка, которую казалось ничто не в силах погасить. Мой вопрос о причине этой хитроватой , но веселой улыбки он полностью проигнорировал, но после этого стал более внимательным к Чапилино и Маризе – так звали итальяно-армянского юношу и его итальянку мать. Единственную информацию, что удалось выжать от Вардана, это было то, что он не звонил домой к себе или к нам, а звонил своим соратникам по карабахской войне. На родине - в Амшене Чапраст – патриарх дома Ваштонци (Варданянов), несмотря на свой почтенный возраст , каждое утро вставал до восхода солнца, кормил коров и быков пойлом, чистил коровник, жесткой щеткой чистил мулов, приносил из огорода свежую траву для кур, дабы желток был темно-оранжевым, бросал сено барашкам и единственной козе. На первом этаже его двухэтажного каменного дома одна комната была выделена для кухни, другая – для кладовки. Остальная часть дома, которая была отделена глухой стеной и имела отдельный вход, предназначалась для скота: коров, быков, мулов. Обычному крестьянину-армянину было запрещено держать лошадей – это была монополия турков, также как разведение и торговля мулами. Несколько поодаль от дома, в помещении, плетенном из хвороста, обмазанным толстым слоем глины и покрытом дранью, держали овец.. Зимняя кухня и спальни были расположены на втором этаже. Прозвище Чапраст (Кривой, Кривоногий) Ваштонцоц Аракел заполучил еще в период учебы в училище города Орду по причине кавалерийской кривизны своих ног. То же прозвище носили все мужчины и дети , представители рода Варданянов – потомков прадеда Нерсеса. А женщин называли, например, Чапрастцоц Цагик, чапрастцоц Амест и т. д. Это не только не служило поводом для обиды, но, наоборот, этим гордились все представители стародавней семьи. Дедовский дом был расположен в деревне Чавушлар, невдалеке от Орду. Деревня имела каменную церковь и подготовительные классы. Если в подлинном Амшене и прилегающих районах, армяне основались с седьмого века, а некоторые утверждают, что наши предки жили там еще до нашей эры, то в сторону Трабзона, Киресуна, Платана, Орду, Унье, Фатса и западнее, армяне распространились в более поздние времена, вероятно в 15-16-м веках, когда османские турки приступили к осуществлению политики “мирного” вытеснения армян. Для исламизирования армян турки прибегали ко всевозможным средствам.Тем не менее, это не было для них простой задачей. Когда коса властей находила на камень, со временем армянские села окружали кольцом поселений исламизированных лазов, грузин, ченов, а также турков. Таким образом армянская деревня лишалась возможности развития и прерывались связи с родиной, с которой сообщения были и без того не особенно тесными, так как эта часть наших соотечественников выла отделена от матери-родины цепью высоких гор и глубоких ущелий. Эта политика принуждала армян распространяться на запад и на юг, завоевывая у природы новые жизненные пространства. Западная граница Амшенской Армении дошла до Никомедии и еще западнее – до берегов Босфора. Лелея надежду, что турецкие власти отвяжутся от них, армяне поднимались вверх по долинам и ущельям рек, находили мало- мальски пригодный для закладки жилья участо. Очищали его от кустарников и колючек, основывали там свое гнездо и с трудом обеспечивали себя хлебом насущным. Проходило года два-три, там появлялось турецкое должностное лицо в сопровождении нескольких янычаров. Последний заявлял, что допущено преступное посягательство против “священных справедливейших законов” турецкой империи – захвачены и сравнены с землей принадлежащие такому-то бею и сякому то паше вековые леса, не имея для этого никаких документов, что преступник пренебрег и даже не удосужился предстать перед этим достопочтенным беем или благородным пашой: естественно, он смилостивился бы – ведь он благородная личность, пожалел бы и выделил бы участок, он же не допустил бы, чтобы соотечественники, что поделать, если они и гяуры, умерли бы с голоду. Верх такого “преступления” считался, если правоотступник построил каменный дом – не знает, что ли что строительство каменного дома – право правоверных последователей религии Магомеда, а мараба, бездомный батрак, может строить лишь деревянный дом и так далее и тому подобное. - Совершено преступление и оно должно быть наказано, чтобы не послужило примером для подражания остальных. Настолько презирать и топтать справедливейшие законы Турции, злоупотреблять ее безграничной добротой недопустимо-, заявляли янычары. Тут же, на месте, выносилось решение : каменный дом и другие строения разрушить, крестьянина потащить в центр села, или если там всего два-три дома – то в центр соседнего села, и в зависимости от “объема причиненного ущерба”, высечь двадцатью-сорока розгами. В зависимости от величины “захваченного” участка назначался двойной-тройной налог скотом, шерстью, медом, воском, коноплей, фундуком,каштаном или другими продуктами, которые этот бедный крестьянин мог вырастить на захваченном участке или собрать в окрестных лесах. После выполнения этих обязанностей повелевалось предстать перед деребеем, пасть к его ногам, попросить прощения, просить, чтобы во имя любви к аллаху, не погубили его семью, не зморили бы голодом. После такой “обработки” крестьянин становился мягче воска, он падал к ногам этого должностного лица и умолял пощады, в обратном случае прийдется загнать в хлев всю свою семью и поджечь вместе с собой. Ничего удивительного поведение крестьянина, не содержало – должностное лицо наперед знало, что именно так должно было развиваться событие. Это было элементом хорошо отработанного веками сценария. Янычар сильно “удивлялся”: теперь они менялись ролями - чиновник начинал просить, что не все безнадежно, что он помолвит словечко у аги и выход будет найден. На следующий день “нарушитель” закона, на арбе, запряженной волами, впереди десять-пятнадцать баранов, две-три коровы или быка, а что не имелось – деньгами, золотом, доставлял к месту, указанному чиновником. Понятно, что большую часть “налога” он одалживал у соседей и родственников и мог бы вернуть долг с большими трудностями, будучи принужденным держать свою семью впроголодь. После этого процедура сбора “налогов” приобретала упорядоченный характер – крестьянину оставалось столько, сколько было достаточно, чтобы не умереть с голоду.Турецкие сборщики налогов шутили меж собой:”Какой дурак зарежет свою дойную корову”. Спустя несколько недель или месяцев после описанных событий рядом с домом армянина возникало несколько жилищ турков, которым выделялись обширные земельные участки, и, ввиду того, что турецкие семьи увеличивались быстрее армянских, они со временем брали в кольцо армянские дома и лишали их перспективы развития. Это ни в коем случае не обозначало, что учиняемые препятствия не преодолевались всесильным подкупом и села не развивались. Вскоре один из этих турков, обычно связанный с каким-либо чиновником в городе или столице родственными связями, объявлял себя представителем деребея (начальником сел в ущелях) и все поборы собирал сам. Иногда по соседству с армянскими селами появлялись поселения принявших ислам греков, грузин, лазов, абхазцев-мохаджиров, соседствовать с которыми было намного спокойнее, чем с турками. Было немало и армян-мусульман, однако власти старались держать их вдали от сел соотечественников-христиан, дабы они не заразились от них и не вернулись бы к своей “нечистой” вере.. В период обучения в училище Аракел проявлял достаточно высокие способности: особенно он любил литературу, историю, французский язык. Он прочитал произведения многих армянских классиков, а фрацузских поэтов и прозаиков, читал на языке оригинала, пробовал втайне писать, но никого не приобщал к своим сочинениям, внутренне чувствуя, что эти опусы еще не совершенны и далеки от того,чтобы претендовать именоваться литературой. Его вожделенной мечтой было, аналогично с Хачатуром Абовяном создать эпическое произведение “Раны Амшена” , для чего накапливал материал. Однако один уродливый инцидент поставил точку на его образовании и мечту посвятить себя культурной жизни. Во время урока турецкого языка с моря подул шквал ветра, чистое небо покрылось черными тучами, загремел гром и потоки теплого весеннего дождя полились на землю. Девочки, классы которых были расположены на верхнем третьем этаже, драневая крыша которого прохудилась и сильно протекала, посыпали в коридор второго этажа, где учились мальчики.Они испуганно молились и крестились. Наиболее боязливые во время раската грома от страха начинали вскрикивать - больше от детской шаловливости, чем от ужаса. Учитель-турок, открыв двери и увидев крестящихся девочек, достаточно громко выразился уличной бранью: - Санин динини с… Ребята, которые еще не доросли до того, чтобы называться мужчинами, но давно перестали быть детьми, не смогли проглотить адресованную вере нации брань, и то в присутствии девочек и один из них вернул ему матерщину: - А я твою веру…, скотина из коровника. Учитель не смог понять, кто был этот дерзкий ученик, ответивший ему, схватил за шиворот первого попавшегося парня и сильным ударом в лицо повалил его на пол. Аракел, который помимо одаренности был также наделен силой взрослого мужчины, увидев окровавленное лицо поверженного на пол товарища, подпрыгнул к учителю, двумя руками вцепился ему в горло и стал душить. Он даже не услышал визга девочек и крики мальчиков , действительно задушил бы того, носившего титул учителя животного, если бы руки двух одноклассников не схватили бы его за голову и руки не оттащили бы его назад и не повалили бы на пол, спасая турка от вонзившихся в его горло пальцев. Аракела увели и спрятали в Снапцоц гехе, находящемся в полутора часах ходьбы от Чавушлара , смешали с группой представителей разных народов – безземельных работников-мараба, занятых расчисткой фундуковых садов от разных колючек и ежевичных лоз в поместье известного в Стамбуле юриста Снапцоц Хачика. Инцидент с трудом удалось сгладить, естественно, ценой затяжных и трудных переговоров и, конечно, немалого подкупа. Однако было поставлено условие: этот “ябони томуз” (дикий кабан) Чапраст не должен больше посещать училище, появляться в Чавушларе или Орду. Вместо трудов Абовяна, Ламартина, Скарона, Аракел был вынужден взять в руки топор с узким лезвием и загнутым носиком, называемым бейджу, лехтр,тяпку и борону. Конечно, все это не было ново для Чапраста, однако теперь они служили орудием для зарабатывания хлеба насущного, ибо ни отец, ни тем более Хачик эфенди не смогли бы просто так прокормить его. Он и сам понимал, что если пути цивилизации звкрыты для него, остается подчиниться своей судьбе и собственными силами зарабатывать свой хлеб. Хачик эфенди был в курсе дела, однако без колебания взял под свое покровительство юношу, оценив его честолюбие, любовь к своей нации, к своей вере, и дружелюбие. Потрудившись два сезона в фундуковых садах Хачика молодой Чапраст заработал три вещи – накопил немного денег, волдыри на ладонях превратились в украшающие руки мужчины мозоли и третье: влюбился в среднюю дочь Хачика Роп. Роп, Рипсиме, всего на год была младше Аракела и пленена его грубой мужественной внешностью с первого же взгляда. Напоминающий уменьшенного Торка Ангеха юноша, под своей домотканной грубой рубашкой хранил бесконечно добрую и нежную, незащищенную перед любовью душу. Своими руками из ствола засохшей яблони он смастерил кемани и вечерами играл для остальных мараба, которые,какими бы усталыми не были, любили перед сном посидеть на пороге отведенного им строения и слушать нежные мелодии кемани, по очереди подпевая им амшенскими частушками-мени. Иногда из его рук кемани выхватывал один из мараба-греков и играл как на бузуке свои сиртаки, а иногда – грузины использовали кемани в качестве чонгури. Вначале этот современный Орфей играл народные мелодии-мени, однако когда не смог устоять перед любовью к Роп, начал петь также свои собственные сочинения и придумывать новые. В этих вечеринках принимали участие, большей частью в качестве слушателей, все члены Хачиковой семьи – от мала до велика, слушатели часто пускались в хоровод и танцевали амшенский “Сра пар”, “Так Тандзара” или известный “Тртран”. Нередко пели и танцевали греческий “Сиртаки” или грузинский “Леккури”. В те вечера, когда моросил дождик, и невозможно было проводить вечеринки, это становилось наказанием для младших членов семьй. Немало грустили старшие и сами “артисты”. Хозяин Хачик, который в течение года лишь в течение двух летних месяцев бывал в “Кахнуте”, как он любил называть свое поместье в дедовском селении Снапцоц гех, также любил участвовать в вечерах песни и танца. Иногда он брал в руки кемани и пел интересную и остроумную частушку-мени. Однако, всякий раз, когда вечеринки длились долго и приходило время спать, он с притворной суровостью произносил: -Ну ладно, кончайте. Не надо вырывать зубы соседей. Еще подумают, что у нас нет никаких других забот. Вскоре Аракел послал сватов в дом Хачика попросить руки и сердца Рипсиме. Поскольку Варданяны были неменее уважаемой династией, Снапяны не стали усложнять сватовство. К тому же на вопрос о ее мнении, согласна или нет она выйти замуж за Аракела, Роп без колебаний ответила: -Никого не хочу кроме Аракела, ни Полисских парней с прилизанными прическами, ни отпрысков Ордуйских или Трабзонских купцов. С Аракелом готова пойти хоть на край света. Тем не менее для проформы Снапяны заставили варданяновских сватов несколько раз повернуть обратно, однако, когда начали распространяться слухи,что если переговоры продолжатся неопределенно долго, то молодые могут “сбежать”, и тут же дали согласие. Неделю спустя организовали помолвку и приступили к подготовке свадьбы. Без сомнения, описанные проволочки не означали ничего, кроме цели приближения свадьбы к “сезону свадеб”, что обычно совпадало с позднеосенними месяцами. Свадьба должна была состояться в “Кахнуте”, поскольку Чапрасту было запрещено появляться в Чавушларе. В день свадьбы, когда суматоха еще не достигла своего пика, к Хачику явился чиновник из Ордуйского суда и сообщил о том, что учитель Али, который по вине Чапраста получил повреждение голосовых связок и не мог больше работать, скончался от удушья в результате воспаления опухоли. Братья покойного решили отомстить будущему зятю Хачика. Парламентер сообщил также, что братья Али готовы вернуть весь подкуп, который они получили. Ситуацию долго анализировали,как быть чтобы святой дух их брата не лег на их совесть. Это было весьма грозным предупреждением, однако содержало и обнадеживающие предпосылки. Во первых, какой турок когда-либо возвращал взятку. Во вторых, если уж сделано такое заявление, это означает, что размеры подкупа нужно удвоить или утроить, либо действительно хотят отомстить за своего брата из-за Чапраста, ставшего причиной смерти Али. Учитывая все обстоятельства опытный юридический ас Хачик прикинул, что уже дважды родственники Али предупреждают, что собираются мстить – небывалый случай в такой ситуации. Турки обычно подкрадываются и наносят удар внезапно, а рыцарское предупреждение им неведомо. Кроме того, он абсолютно спокойно смог бы объяснить парламентеру, что ни один самый опытный врач в Европе не в силах доказать вину Чапраста по истечении такого большого промежутка времени. Ведь Али был заядлым курильщиком, причем курил неферментированный “едкий” табак, так как вкуса мягкого табака он давно не ощущал. Он брал хорошо высушенный табак, крошил в ладони, закручивал в несколько увлажненный не крошащийся лист, таким образом получив нечто наподобии гаванской сигары. Помимо этого, в руках Хачика было грозное оружие и ему ничего не стоило в течение двух минут, приведя юридические абракадабры, запутать неграмотных родственников Али – своего рода шантаж. Но Хачик на это предпочел не идти – сам он жил в Полисе и не хотел оставлять детей незащищенными от всяких непредсказуемостей. Ситуацию тщательно аналзировали и вынесли решение не праздновать свадьбу. Ограничились “легким весельем”, в котором, после долгих уговоров, приняли участие также родственники - посланники Али. Веселье закончилось лишь ранним утром, вместо 3-4 суток, как обычно длились свадьбы в Амшене, когда чрезмерно утомленные от долгого винопития, длинних тостов, бесконечных танцев и, почему бы нет – потасовок, участники свадьбы потихоньку расходились. В течение этих дней по дорогам в соседние деревни ,можно было видеть одиноких путников, пьяных в доску или группы по три-четыре человека,с шампурами, на которые были нанизаны вареное или жареное мясо, дабы воспользовались щедростью хозяев свадьбы также близкие и дальные соседи. Если поначалу было решено между сватами, что молодые будут жить в Снапцоц гехе, то есть временно Чапраст будет примаком, однако теперь этот вариант отпадал. Не получили также одобрения их переезд в Стамбул – это было не по душе жениху, который был невысокого мнения о городе, а во вторых было намного опаснее и для молодых, и для Хачика. Оставался единственный вариант, получивший всеобщее одобрение – традиционная судьба амшенца. Пока веселье продолжалось, пять-шесть друзей Чапраста и мараба Хачика трудились всю ночь, и к утру было готово приданое для молодоженов из самых необходимых предметов на восьми, напоминающих Ноев ковчег,загруженных на воловьи арбы.. Еще не высохла утренняя роса, когда караван взял направление в сторону села Толейтом, которое распологалось на дороге в Себастию (Свасу). Толейтом был известен обильными лечебными источниками, кристально чистым воздухом, насыщенным ароматом вечнозеленых хвойных лесов. В дом учителя Али была направлена внушительная делегация из почтенных односельчан с роскошными подарками и подкупом. Эфенди Хачик сочинил от имени отца Чапраста, усеянное перлами восточной дипломатии послание, из которого получатели разобрались лишь в том, что Варданяны просят прощения у семьи “ известного педагога Али”. Инцидент был заглажен во второй раз. Вечером следующего дня караван дошел до села Толейтом, который в полном смысле слова утопал в стремившихся ввысь до неба буковых, грабовых, каштановых деревьях, покрывающих склоны гор. Выбор этой деревни был обусловлен тем, что там проживал свояк Хачика. При въезде в деревню наши путешественники увидели,что дорога перекрыта веревкой. Дети не открыли дорогу до тех пор пока не получили “богатый” выкуп от крестного, который на бурную радость детей и всеобщий восторг взрослых, столпившихся у “заставы”, торговался за каждый куруш, дабы уменьшить размер выкупа. Поп Манвел утром обвенчал их в деревенский церквушке, путая литературный армянский с амшенским диалектом. Медовый месяц прошел счастливо и беззаботно, однако не прошло еще двух месяцев, когда тот же турок, который известил о смерти Али и о намерении обвинить в этом Чапраста, на этот раз появился в Чавушларе, в семье Варданянов и заявил, что объявлен розыск Аракела Варданяна. Ничего не помогло в заглаживании этого печального события. Мы многократно заявляли, что никаких претензий у нас против наших добрых соседей нет, однако закон нашей страны таков – властям необходимо этот вопрос разобрать на суде – утверждали парламентеры. Поскольку Снапцоц Хачик находился в Полисе, турки заявили, что они никакого выкупа не ждут, ибо многим обязаны Хачику эфенди. Тут же об этом известили в Снапцоц гех , а оттуда в Толейтом. Свояк Хачика оседлал коня и через час появился в доме своего давнего приятеля, исламизированного грека Деметре Асланиди или Аслан-оглы, как называли его все. Он был представителем деребея села Чомаш. Даже понимая степень рискованности событий, Аслан-оглы не смог отказать своему старому другу. От приданого молодоженов отделили самое необходимое для проживания в течение двух месяцев, а также провизию и все это отвезли в указанное представителем деребея место - полянку к югу-востоку от села Чомаш.. Аслан-оглы, в целях безопасности не поехал, но предупредил, что чем меньше людей будет знать о месте будущего дома, тем лучше. В Чомаше было всего двадцать, расположенных далеко друг от друга домов. Село находилось вдали от оживленных дорог,казалось, что нет никаких связей с внешним миром. На самом же деле выращенные в Чомаше продукты были известны и пользовались большим спросом от Себастии до Орду и Трабзона. Удивительны были эти чомасцы (так звали их в соседних деревнях): сухая фасоль в зернах из этого села не “летала”, т.е. не червивела, коровье молоко было самым жирным, яблоко – самое вкусное и красное, каштан – самый крупный. Мед полученный из ульев, располагавшихся все лето выше лесов в цветущих полянах , был самым сладким и не засахаривался. Даже ели были самыми высокими. По предположению некоторых, отсюда и произошло название села –в переводе с турецкого “Привитые ели”. Собственных подготовительных классов не было, однако по числу жителей умеющих читать и писать , чомасцы не уступали другим деревням. Возможно, гордясь этим,они были несколько бахвальными. Однако не надо грешить против истины, чомасцы выделялись своим ростом, недюжинной силой. По всей Турции был известен Чакр Багдик, который на рыночном мейдане в Орду дважды повалил на землю великана Хуссейна, но так и не получил официального титула “Беюк пахлевана”. На третьем раунде, Хуссейн прибег к запрещенному приему – смазал тело маслом, в результате чего руки Багдика начали скользить по поверхности тела соперника . Тогда,Багдик, выбрав момент, коснулся замасленными руками песчаного покрытия мейдана, и тогда ,каждая попытка схватить противника, оставляла на нем багрово красный след рук. На последних секундах поединка, когда турок едва держался на ногах и вот-вот рухнул бы на землю, его спасло вмешательство судьи. Одновременно чомасцы были известны неумеренной работоспособностью и пристрастием к еде и питью.. Ребята, приехавшие из Чавушлара, Снапцоц геха, Толейтома и Чомаша, в течение нескольких дней соорудили временное деревянное жилище, а затем, до наступления осенних холодов – основательный каменный дом. Хотя, как было сказано , строительство каменного дома разрешалось лишь правоверным мусульманам, однако всесильное золото заставляло чиновников закрыть глаза на такие нарушения. В течение зимы был расчищен от кустарников и колючек участок размером пахоты на два дня. Не без вмешательства Хачика эфенди из Стамбула, было получено официальное подтверждение, что это летняя резиденция юриста, находящегося на государственной службе Хачика эфенди Снапяна.. Большая часть прутьев лаши (рододендрона) была использована для сооружения плетня вокруг участка и, в связи с тем, что вокруг было еще много этого богатства, поместье само собой было названо “Лашут” или “Лашут Чапраста”. Любовь была верной, земля – плодородной. Неженка Роп превратилась в рачительную хозяйку – даже родная мать, приезжая в “Лашут” , удивлялась опрятности и чистоте дочерних комнат, не уступающих городским, обширному цветочному палисаднику перед домом. Цветы были в чести и в других хозяйствах деревень, но в большинстве своем затаптывались и уничтожались домашней птицей,другими животными, а здесь Чапраст так высоко поставил забор, и так тесно сплел хворост, что ни одно животное не могло проникнуть туда Время от времени Роп вподала на короткое время в депрессию – ведь так и не удалась ее мечта получить европейское образование. Но забот было так много, что времени не оставалось для мрачных мыслей. Отец и мать из Стамбула присылали литературу на армянском и французском языках, которой семья зачитывалаь длинными зимными вечерами, таким образом компенсируя оторванность от цивилизованного мира.. На деребея Омара, постепенно подвергнутого “обработке” со стороны Аслан-оглы и сватов, бумага, полученная из столицы , оказала магическое воздействие. Он, один – два раза в год, приезжал в гости и пировал в этом райском уголке, у родника, вытекающего чуть выше участка Чапраста, и всегда довольный, во главе каравана из мулов, нагруженных своей долей “государственного” налога, уезжал к себе домой, поклявшись в вечной дружбе (кирва). Для многих хозяйство Чапраста стало примером – он был первым, который стал сеять кукурузу рядами, что очень облегчало прополку, окучивание и уборку. Для этого он смастерил специальный маркер, который цеплял к ярму волов и тянул ровные канавочки, куда изакладывал, на равных расстояниях друг от друга ,зерна кукурузы. После того, как растения проростали и достигали 10-15 сантиметров , оставалось их разрежить, размягчить почву и удобрять навозом. Из родника, вытекающего выше кукурузного поля ,он , деревянными желобками , подвел воду непосредственно к порогу дома, что служило предметом зависти чомасских женщин, которые высоко ценили “качество и вкус” этой воды .Они часто приходили к Роп и часами обменивались информацией, то есть попросту сплетничали –своего рода “культурный отдых” от повседневных забот и тяжелого крестьянского труда. Они сетовали на своих мужей, которые не берут пример с Аракела и разрешают своей супруге далеко ходить по воду. А Роп, полушутя полусерьезно, роптала: -Ведь мой отдых состоял из походов к роднику и бесед . Теперь и этого лишили меня. Впрочем, будьте осторожны , не сглазьте моего Аракела. Незаметно семья увеличилась, родились и в рост пошли дети - четверо сыновей и двое дочерей. Оторванный от мира “Лашут” жил своей счастливой и особенной жизнью. В семье не смолкали песни и веселый смех, дети росли в обстановке любви и ласки. В течение длинних зимных вечеров, а холода здесь наступали на две недели раньше , и кончались на столько же позже, чем в низинах, Аракел для своей семьи читал сказки, эпические произведения, поэзию. Иногда, когда у него бывало веселое настроение, он снимал с гвоздя кемани и начинал петь, сочиненные им в молодости, мени или народные мелодии: По дороге в яйлу – зайчик: Тетенька позволь обручить твою дочь. Коль позволишь, то- сейчас , А то горько пожалеешь.

В этом году у меня много конопли, Но нету кому прясть пряжу. Я говорю – хочу жениться, Отец говорит денег нет.

Давай пойдем собирать фрукты, Я уберу, а ты собери в кучу. Я парень, а ты девушка, Оба из одного села.

Хозяйка пыталась заниматься с детьми французским, но замечая, что шаловливые ребята всерьез не принимают ее уроки, попросила родителей и они наняли и направили к ним учителя французского языка, который добросовестно занимался с детьми в течение двух-трех летних месяцев. Но не всегда было светло и безоблачно в этом счастливом очаге .Разрушительным ураганом прошли два страшнейших погрома, которые, несмотря на то, что не отняли человеческих жизней в семьях Ваштонци и Снапци, но пострадало очень много невинных людей. В результате этих погромов, которые были фактически “пробой сил” перед великим геноцидом всей нации, многие семьи из Амшена эмигрировали в Европу или восточные берега Черного моря. Зверства турецкого правительства практически остались безнаказанными. В отсуствии организованных и объединяющих структур, сопротивление армян оказалось стихийным и слабым. Армянские деревни были расположены далеко друг от друга, часто между ними располагались турецкие или другие мусульманские села. Сказалась отдаленность от матери-родины, слабые контакты с церковью, человеконенавистническая политика властей. И все это в окружении воинствующей, подстрекаемой правительством толпы, веками завидующей своим трудолюбивым соседям. Вековые обычаи турок – сегодня за твоим столом клянутся в том, что они навеки твои кирва, а завтра с остервенением нападают, грабят твой дом, твое добро, убивают и насилуют. Подавляющее большинство армян-амшенцев были наивными крестьянами, которые после очередного выживания “зализывали” свои раны , считая, что эти погромы были случайными.Затем они вновь возвращались к своим повседневным заботам, забывая непреложное условие бытия в этих условиях: важнее тяпки - ружье мосин. Для избавления от очередного зулума (беды) существовал еще один путь – эмиграция в Европу или Америку. Однако и это было неменьшей бедой. Из ста , уехавших на заработки в Европу, возвращались едва десять-пятнадцать молодых людей, и то “с глазами на дорогу”, поджидая удобный случай уехать вновь. Плодородная земля Родины, студеная вкусная вода, достигающий до низовьев реки Мелет горный зефир, приносящий головокружительный аромат цветов горных лугов, не могли служить противовесом беспечной европейской жизни. Понимали все – над их головами витает угроза окончательной утраты своей райской родины. Об этом свидетельствовали повторявшиеся друг за другом события и удесятерившаяся необузданная наглость турков. Турецкое правительство, которое с одной стороны наделяло турков неограниченными правами, с другой стороны старалось полностью лишить армян и других христиан права самозащиты.. У кого дома обнаруживали оружие, расстреливали в центре села или поднимали на виселицу около дороги, сжигали дом. Все арбы и подводы, идущие из Орду и следующие в села, расположенные в верховьях долины реки Мелет, подвергались тщательной проверке в контрольных пунктах турецких сел Узун Махмад, Лаз Белы, Узун Али и других, дабы предотвратить распространение оружия среди “враждебного” населения. Проверке подвергались любые посетители армянских деревень с целью предотвратить любое активное действие армян. Однако, тем не менее, оружие разными каналами проникало в армянские села.Армянам продавали оружие жители мусульманских сел – в основном грузины и греки, которые небольшими “каехами и сандалами” доставляли оружие из столицы, из Болгарии, из греческих портов в амшенские прибрежные села и города, откуда гужевым транспортом, мелкими партиями, избегая оживленных дорог, переправляли в отдаленные места. В доме Аракела было четыре мосина и четыре пистолета и по одному ящику боеприпасов для ружей и пистолетов. Оружие хранилось в ямах-увлажнителях (лемхана), сооруженных в земле для увлажнения табачных листьев перед упаковыванием их в тюки. В таких ямах устраивали замаскированные ниши для оружия и один из поддерживающих столбов укреплялся так, что снаружи мог бы легко быть расшатанным. Проверяющие обычно считали зазорным лезть в ямы- увлажнители,опускали туда янычаров и, боже упаси, если этот оболтус находил там тайник. Члены семьи не сомневались, что им в таких случаях пришел конец – обязательно всех от мала до велика расстреляют, поэтому старались дорого продать свои жизни. События разворачивались молниеносно: один из них расшатывал секретный столб, в результате чего крыша обваливалась, похоронив под собой контролера.Затем расстреливали в упор контролеров, оставшихся на поверхности,и забрав с собой предметы первой необходимости бежали в леса – к фидаинам. Однако это не всегда удавалось осуществить и целые семьи становились жертвой оружия, добытого с таким трудом. Ради справедливости следует сказать, что большинство этих проверок не носило систематический характер, поэтому появлялись более укрепленные села и ,выпавшие из поля зрения властей, тайники. Игнорируя все опасности, Чапраст постоянно хранил под шалевым поясом один из заряженных пистолетов, поверх которого висел складной нож с сужившимся от частой заточки лезвием. Армянину и другим христианам было запрещено также ношение охотничьего т.е. более крупного, не складывающегося ножа. Неизвестно почему, но Аракел, игнорирующий многие более серьезные запреты, свято соблюдал это предписание.

В дни Егерна (геноцида) Весть о большом геноциде дошла до села Чомаш в конце апреля. Жители села , возвратившиеся с рынка города Орду, рассказывали о слухах, которые , будучи чрезвычайно ужасающими, казались преувеличенными. Вскоре дошло до Чомаша известие об убийстве Снапяна Хачика, который отказался выйти из конторы, требуя письменную санкцию прокурора. Его тут же расстреляли. Он был заметной личностью и равнодушных к нему не было. Часть уважала его за вынесение справедливых вердиктов, а другие, по той же причине ненавидили его, не будучи способна подняться на такую высоту, чтобы по справедливости оценить постановления юриста.Тело Хачика вытащили из конторы, веревкой привязали к акации, растущей прямо под окнами, на шею повесили доску с надписью: “Томуз эрмани” (“Свинья армянская”) и оставили на надругательство кровожадной толпе яростных мусульман, среди которых действовало немало, только что специально освобожденных из тюрем, преступников.. Вскоре слухи стали еще страшнее и достовернее. Теперь о геноциде рассказывали очевидцы событий, чудом спасшиеся от верной гибели и бежавшие на север, через Свас жители Ерзнка, Шапин Гарахисара, Сваса. К концу мая геноцид считался уже свершившимся фактом. В Западной Армении практически не осталось армян – население было уничтожено в пути или во время депортации в песках Междуречья. Многие стали жертвой голода и жажды.,других убивали ни зачто, ни про что, закалывали штыками. Имущество было разграблено и поделено между бывшими кирва - " братьями армян", которые и не пытались скрыть своего восторга от свершившегося факта, принесшего им так много богатства. Приехавший к Аракелу “кирва” – деребей не смог скрыть свои намерения увидеть армян исламизированными: -Кирва Аракел, не сможешь ли ты уговорить своих упрямых соотечественников, чтобы обратились к молла из соседних деревень и приняли ислам, в противном случае наши серые волки растерзают этих томузов (свиней).По распоряжению Полиса , армянин может принять ислам также на месте переселения – в Междуречье, если конечно сумеет добраться туда, однако я походатайствую и ислам сможете принять здесь и необходимость в переселении отпадет - это будет моей помощью. Высказаться более прозрачно было невозможно. Удар был сильным, однако Аракел выстоял: -Кирва Омар, ты наверное запамятовал, что этот дикий кабан на охоте до костей грыз ноги твоего коня? Следовательно, поверь, это животное не из легко покоряющихся. - Я говорю совершенно серьезно, Аракел, - проглотив нанесенную обиду, ответил деребей. – Говорю как близкому человеку. Если не хотите менять веру, будет лучше, если возмешь всю семю и удалишься в сторону Грузии, Болгарии, Румынии, куда хочешь. Неуж-то не знаешь,что девяносто из ста депортированных погибли по дороге в Мосул. Упорядоченная эмиграция из Турции в любом направлении запрещена. Однако я своих чиновников предупрежу и из них никто не тронет членов твоей семьи. -Омар, если ты положишь руку на сердце и пообещаешь,, что вместе с моей семьей до берега моря безопасно пройдет и весь Чомаш, то я готов хоть сегодня покинуть мой “Лашут”, пуститься в путь, и до скончания дней моих буду молиться моему богу за твое здоровье и благополучие. В противном случае я готов разделить участь моего народа, конечно,постараюсь дорого продать кровь свою и моих близких.Мы привыкли умирать стоя. -Ну это уже переходит все границы, однако, понимая твое состояние, обещаю закрыть глаза на этот побег. Знай, я подвергаю опасности свою жизнь Следовательно, если соберешь немного золота, то и я уйду отсюда, запутаю след, обоснуюсь где нибудь вдали от этих мест, где власти не станут искать и не найдут меня. В начале июня в прибрежных городах воцарилось какое-то оживление, резко увеличились заказы на железные цепи и конопляные веревки. Четырнадцатого июня во всех городах и селах было объявлено требование о депортации всех армян и других христианских народов. Местным властям было поручено придать депортации упорядоченный характер. Караван выселяемых, связанный веревками или цепями, должен был двигаться в сторону юга . Причем, ни в коем случае у “сующих везде и всюду свой нос” журналистов, не должно было создаться мнение, что это погрома, наоборот , армян переселяют на новое место жительства, в глубь страны. “Гуманные” власти, от имени гаймакама, на сборы отвели три дня. За это время, наученные трагическим опытом своих соотечественников, жители прибрежных населенных пунктов, постарались по возможности объединиться.Они зафрахтовали рыболовные суда греков , чтобы искать спасение у черноморских берегов Грузии, Абхазии и России. Лишенные этой возможности, в срочном порядке готовили свои вещи. Периоду плача и стенаниям первого дня пришел в замену период жуткого и безнадежного молчания. Во всех домах было объявлено, что если к моменту, когда караван депортируемых выступит в путь, кто либо из членов семьи будет отсутствовать, то вся семья будет расстреляна, а если не появится хоть одна семья, будет уничтожено все население этого села. Семнадцатого июня группа амшенских мужчин из ста человек, связанных цепями, была выведена из Орду по направлению к югу – к Себастии, чтобы оттуда продолжить путь в сторону Мосульских пустынь. Только что выпущенный из тюрьмы убийца Халил предупредил, что те выселяемые , которые возьмут с собой золото, будут отпущены на свободу не дойдя до Себастии, на перевале. Через два дня все они были зверски убиты в верховьях реки Мелет. Путь остальных групп оказался еще короче. Не было ни одного случая “цивилизованной” депортации армян серыми волками. Да такое и не планировалось,не было никакого устного или ,тем более, письменного распоряжения без потерь доставить население в глубь Турции, просто была директива – освободить эту страну от армян и все тут. Очередь депортации дошла до Чомаша позже всех, так как деревня находилась вдали от оживленных путей сообщения. К тому времени не осталось никаких сомнений , что их ожидает. Чомасцы решили переселяться не в сторону юга , а на север, к берегам Черного моря, а оттуда, если бог смилостивится – к берегам России. Это было отчаянное решение, однако, в случае неудачи, эта была единственная возможность достойно погибнуть там где жить было невозможно. В самой большой комнате своего дома Чапраст собрал всех членов семьи: четырех сыновей и двух дочерей со своими семьями. Присутствовали также большинство семей его сватов, которые, ценой немалого подкупа, во время депортации сумели спастись от неминуемой гибели и укрыться в доме Аракела в “Лашуте”. Все лелеяли надежду, что дом Чапраста, будучи в стороне от дорог и обособленный, принесет им спасение от жестокого рока. Аракел описал ситуацию без прикрас: - Все армянское население Орду, Трабзона, Гиресуна, Триполи, Самсуна, Платана, одним словом, все армяне городов и сел или уже депортировано, или уничтожено. Под видом депортации большая часть населения вырезана или погибла от голода и жажды в безлюдных пустынях, на дорогах, ведущих в глубь Турции. Весьма возможно, что мы последние армяне в Амшене или, вероятно, - во всей Западной Армении, поэтому и нас ожидает та же участь.. В разных уголках Амшена действуют гайдукские отряды, но они далеко и ждать помощи от них неблагоразумно. Мы собрали немного золота и передали деребею Омару. Он пообещал, что нас никто не тронет. Но надежда небольшая – где тот турок, который сдержал бы свое обещание или клятву в этой, превратившейся в кошмар стране? Берите все оружие и боеприпасы – в данном случае это важнее, чем хлеб и вода. Как только стемнеет выступаем в путь. Чомасцы разделились на пять отрядов, в каждой группе по 45-50 человек в сопровождении 4-5 молодых вооруженных ребят. Многие из взрослых, которым не удалось откупиться, были мобилизованы в турецкую армию и неизвестно, где они сложили головы, от вражеских пуль или от ятагана своей же армии. Идти должны были по разным направлениям , однако только на север, избегая приближаться к дорогам. До берега моря могли бы дойти не ранее, чем через неделю, поэтому на мулов погрузили питание – муку, сыр, сушеное кислое молоко “Чортан”, кавурму (вареное в масле мясо). Боеприпасы также были погружены на мулы. То же самое было сделано семьей Варданянов, составивших отдельный отряд. Место встречи было назначено недалеко от разрушенной крепости дженевизцев (развалин Генуезских крепостей), расположенной восточнее Орду. Больных, престарелых , беременных женщин и детей везли верхом на мулах или ослах. Не было сомнения в том, что село покидают навсегда, однако оставался небольшой лучик надежды, поэтому каждый, ребенок или взрослый брал с собой не столько нужный, сколько сокровенный предмет, чтобы, если не удастся вернуться обратно, этот талисман напоминал родной покинутый очаг. Брали с собой каталку для раскатывания йока, молитвенник, образ богоматери, фотографии , пригоршню земли из собственного сада, с могилы близких, семена цветов, фундука, лавровишни, яблони, груши, сливы. Молодые невесты брали свои свято хранимые свадебные диадемы.. Никто не брал ключей от дома, по той причине, что их просто не было (между прочим, в домах чомасцев в Абхазии до сих пор нет обыкновения заперать дома: как же запереть двери дома перед односельчанами, а что незнакомец должен искать в чужом доме?). Семья Варданянов продвигалось благополучно, стараясь не идти напрямик, а обходить высокие холмы, вместо того, чтобы подниматься на вершины и спускаться в ущелья. Это делало дорогу длиннее, но легко преодолимой и облегчало задачу больных и престарелых. Однако тяжелее всего приходилось женщинам, ожидающим пополнения со дня на день – идти пешком означало замедлить темпы общего передвижения, а верхом на осле бесконечное покачивание вызывало боли. Дети, выросшие в любви и не приученные к трудностям, не роптали и не капризничали, полностью доверяя взрослым: ведь если старшие вынуждены подвергать их неудобствам, значит иначе невозможно. (Между прочем, дети в разрушенных селах и городах во время Спитакского землетрясения вели себя аналогично - в те дни в Ленинакане не был слышен плач детей). Поход до участка напротив села Памбуклуг прошел без инцидентов. Однако на следующий день все перевернулось верх дном. Младшая невестка Чапраста, которая была на сносях, почувствовала сильную боль. Ее опустили на землю и начались преждевременные тяжелые роды..После пяти часов бесконечных нечеловеческих страданий она скончалась.Ребенок тоже оказался мертворожденным. С помощью ножей выкопали неглубокую могилу, мать и дитя завернули в белую простыню и положили в могилу, выкопанную под одиноко стоящим дубом. На могилу положили полевые цветы, веточки вечнозеленого рододендрона, папоротника. Аракел смастерил крест, на котором складным ножом вырезал: “Здесь покоится Чепнян Гназанд со своим новорожденным ребенком, невестка Варданянов. 1894-1915” . На обратной стороне перекладины креста Чапраст написал “Мать троих детей”. После окропления могилы небольшим количеством сливовой водки, решили проститься с усопшей и двинуться дальше. Но как только поднялись с земли, мать усопшей Гназанд, которая молча переносила удары судьбы, заявила, что она не покинет могилу дочери. Было ясно, что она от перенесенного потрясения потеряла рассудок. Никакими уговорами, даже укорами, что она может стать причиной гибели всего отряда, не удалось оторвать ее от небольшого холмика, покрытого цветами и зелеными ветками. Тогда решили забрать ее с собой силой, но она подняла такой жалобный крик, что ее тут же отпустили. Но медлить было нельзя – наступали сумерки и надо было торопиться, ночью волчьи тропы становились более труднодоступными. Решили сделать вид, что уходят,но не прошли и десятка шагов, как она с душераздирающим криком побежала в сторону глубокого оврага и бросилась в бездну. После нескольких минут остановки , потрясенный отряд двинулся дальше. Для захоронения послали трех парней, которые спустились в ущелье, расчистили маленький участок , отодвинули камни и песок, немного углубили могилу и там похоронили несчастную женщину. Могилу также покрыли наспех собранными цветами и зелеными ветками, закрепив их камнями. Утром стало ясно, что потерялись еще двое их попутчиков – муж и жена Барцикяны, Усеп и Аревалуйс. Вероятно, отстав от отряда, пожилые и не совсем здоровые люди кончили жизнь самоубийством, чтобы не стать обузой для группы.. Отряд Аракела раньше всех чомасцев добрался до назначенного места, однако предпочел остановиться подальше от дороги Трабзон- Самсун, в полутора часах от берега моря. Лагерь, в котором они сделали привал, был отделен от дороги двумя рядами невысоких холмов и казался безопасным.. Дважды в день двое из молодых уходили к морю западнее и восточнее развалин генуезской крепости, чтобы убедиться не прибыли ли другие отряды. На этот раз очередь была Омбарца (Амбарцума) – старшего сына Аракела и его старшего зятя Минаса. Омбарц возвратился в лагерь c доброй вестью – тяжелый переход чомасцы преодолели имея всего восемь человеческих потерь.,из которых пятеро погибли в столкновении с турецкими аскярами, причинив им большие потери. Один из раненных аскяров перед смертью сообщил, что преследовали они отряды чомасцев по распоряжению деребея “кирва” Омара. От лихорадки в пути скончались двое пожилых и один ребенок. Одного из передовых разведчиков чомасцы направили в морской порт Орду, чтобы тот договорился с капитаном Ламбо, судовладельцем. Тот сообщил, что через несколько часов у него есть контракт перевезти груз в Гиресун, после чего , на обратном пути подойдет к берегу, возьмет на борт амшенцев и перевезет куда ему будет указано. Ламбо была передана также некоторая сумма задатка, что вероятность завтрашнего отплытия доводила до сто процентов.. Если старый морской волк грек дал обещание, то он предпочтет кораблекрушение, но не подведет. Воодушевленный надеждой о завтрашнем отплытии и избавлении, обратную дорогу Омпарц прошел всего за час, но когда вплотную подошел к опушке леса , ужасающая догадка промелькнула в его голове. На довольно большом расстоянии от лагеря мирно пасся один из их мулов с переметной сумой, перекинутой через спину животного. Так далеко от места привала никогда не отпускали мулов и ослов. Омбарц схватил за уздечку мула и через несколько минут оказался на месте лагеря. То, что увидел молодой человек – молнией поразило его – в лагере не было ни души. На расстоянии пятидесяти метров друг от друга возвышались два кровавокрасных холмика из свежевыкопанной железняковой почвы., один достаточно высокий, покрытый зелеными ветками и с деревянным крестом, другой пониже – без украшения и креста. Омпарц нагнулся и прочел надпись на кресте, выцарапанную кончиком ножа: “Здесь покоятся 36 членов семьи Варданяна Аракела (Чапраста): 8 стариков,10 старух, 4 новорожденных ребенка, 3 роженицы, 8 девушек, 3 юношей. Жертвы турецких псов”. Все это кровавое событие, как можно было предположить, произошло молниеносно: беженцы готовились к завтраку. На перекладине, устроенной над дымяшимся костром , висела наполовину полная кастрюля еще теплой кукурузной каши с кавурмой. Турецкий карательный отряд, кто знает, возможно также по поручению “кирва” Омара, набрела на отряд беженцев и не встретив сопротивления, перебил всех. Убийцы затем присели поесть, чуть в отдалении на земле был настлан домотканный палас с 8 мисками и ложками. На звук выстрела примчались амшенские мстители - фидаины, находящиеся вблизи ,и рассчитались с убийцами. Как потом оказалось одному из турков удалось улизнуть, так как на следующий день в Ордуйской газете появилась информация под громким заголовком: “ Бесславный конец армянской банды”. В информации говорилось: “Наконец-то нашему прославленному онбаши Илхану удалось выйти на след банды Аракела Варданяна, более известного в бандитских кругах под кличкой”Чапраст” , который разыскивался почти 30 лет – начиная с того дня, когда он зверски убил известного ученого лингвиста, крупного интеллигента-гуманитария Али Хуссейн-огли Байрактара. Бандитский отряд из 165 вооруженных до зубов разбойников больше не существует. Уничтожены все- вплоть до последнего убийцы. К сожалению , в виду многократного численного превосходства, в неравной борьбе пали также шестеро славных воинов и сам Илхан”. Внезапно пришедшая беда повалила Омпарца не землю. Он не рыдал, не плакал. Потеряв рассудок он катался по земле, обнимал могилу, вставал, обнимал стволы вековых деревьев, бился о них головой, стараясь проснуться от кошмарного сна. До умопомрачения напрягал память, чтобы вспомнить лица родителей – отца Аракела и мать Роп, розовощекой жены, сыновей-близнецов -русоволосых Ншана и Тороса, дочь с ямочкой на щечке – Вардануш, черты лиц других родных. Вспомнить не удавалось. Задумал раскопать могилу, всмотреться в их лица, чтобы запомнить на всю жизнь, но вспомнил, что по христианскому вероисповеданию это святотатство. Он не понимал происходит это все во сне или наяву. Наконец он ,привалившись к стволу дуба ,впал в забытье. . Под вечер стал моросить мелкий дождик. Очнулся он когда почти весь промок. Из разведки не вернулся Минас. Омпарц –представитель крупной патриархальной семьи, глава собственной семьи, однако он не привык предпринимать что-либо серьезное без совета старших ,без их благословения. Теперь он вдруг очутился один на один с целым миром и с этого момента ему предстояло принимать решения и осуществлять их самостоятельно. Первая трезвая мысль, заискрившаяся в его голове, была о необходимости известить о случившемся чомасцев, ибо когда корабль приблизится к берегу,он не будет ждать дольше часа. Он нагнулся, взял с могилы пригоршню земли, поцеловал ее, завернул в платок и положил в карман. Когда снимал переметную сумку с мула, заметил сделанную из простой конопляной ткани куколку, вспомнил, что она принадлежала дочери Вардануш. На одно мгновение его разум просветлел , он вспомнил лица детей и родителей. Куколку положил в карман. Она была вышита детскими ручонками, имела голубые глазенки, розовые губки, на голове был пришит пучок волос из хвоста телки Севук, к талии был привязан цветастый лоскут –пештмбал (фартук), на котором были вышиты две буковки “В.В.”. Омпарц с помутневшимся рассудком перекинул переметную суму через спину мула, сел на него и двинулся к берегу моря. На следующий день, еще до рассвета, судно Ламбо приблизилось к берегу, бросило якорь в некотором отдалении и четыре шлюпки начали грести к берегу. Накануне Омпарц заявил, что не поднимется на борт судна, а останется в опустевшем Амшене и не покинет свою родину, могилу своих родных пока не уничтожит вдвое больше турков – женщин, детей, слабых или сильных, здоровых или больных, пока не подожгет до двадцати домов и не услышит ужасающих рыданий турчанок, или не погибнет при этом. Сверток с землей он передал старшему из чомасцев, попросил похоронить в отдельной могиле, на кладбище нового места жительства. Последним решил уговорить его капитан Ламбо, который , несмотря на то, что принял магометанство, поддерживал бескорыстную дружбу с армянами, к тому же свободно говорил на амшенском диалекте. Не добившись результата, Ламбо решил шантажировать его тем, что прикажет и его матросы силой потащут Омпарца на борт. Омпарц засмеялся: -Брат Ламбо! Моя голова никогда не работала так ясно, как работает сейчас. Ты можешь меня тащить силой – это благородно с твоей стороны, однако, если ты доставишь меня хоть к Тихому океану, все равно, даже с берегов Тихого океана вернусь и довершу свое дело. Не усложняй, пожалуйста мою жестокую, но справедливую, и без того сложную задачу. Пока не заставлю турецких матерей рыдать и проливать слезы, плакать я больше не буду. Других целей у меня нет. Это будет моей путевой звездой. Тебе доброго пути и доброго возвращения. Он обнял и поцеловал капитана-спасителя.Капитан прошептал ему на ухо: -Хотьобещай, что примкнешь к какому либо из гайдукских отрядов. Группа Хелар Тера (Сумасшедшего попа) находится в лесах горы Чанкиришлы, а Зил Оганнеса – недалеко от Калафки. Один ты долго не протянешь. Если когда-либо еще встретимся расскажу где высадил твоих. Он крепко пожал руку молодому человеку ,прыгнул в шлюпку и приказал грести к судну. Утро уже сияло вовсю. Несмотря на распоряжение капитана всем спуститься в трюмы, чтоб с берега или с других судов не было видно, что Ламбо перевозит беженцев, большинство чомасцев толпились на палубе и проливали горькие слезы расставания навек со своей землей, матерью-родиной, ставшей для них кошмаром. Особенно горевали родственники жены Омпарца из Чомаша. Корабль дал короткий гудок и поплыл в открытое море, а на прибрежней скале осталась стоять,словно превратившись в скалу, окаменевшая фигура Омпарца. Еще долго его фигура, приросшая к скале, стояла на берегу и всматривалась вслед уносящего его последних близких корабля,пока очертания корабля не растворились в голубой дымке моря.

Хелар Тера В Трабзонском вилайете действовало более двух десятков отрядов мстителей – фидаинов. Некоторые из них имели более чем пятнадцатилетный опыт гайдукской жизни. Однако, как села до большого геноцида не имели тесной связи между собой, так и гайдукские отряды действовали разрозненно. Не было централизованноог управления, которое смогло бы объединить их всех, заставить встать под единое командование, единую волю, ставить конкретные задачи. Объединяющей силой могла бы служить церковь, однако и ее руки не доходили до амшенцев. Сама мать-Армения стонала под бесчисленными, требующими решения проблемами: огромные массы беженцев из Западной Армении, голод, эпидемии. Армения фактически была брошена на произвол судьбы, забытая всеми на свете. Российская политика в отношении Амшена была та же, что и в отношении армян Карса, Вана, Ардагана. Большие надежды связывали амшенцы с взятием Трабзона русской армией, однако город вскоре был сдан.Это еще больше настроило турок против армян. Фидаинам оставалось, держать власти Турции под постоянным страхом, мстить за свои невинные жертвы. Слова не могло быть о большой политике: никто и не думал, не надеялся на то, что вмешаются сильные страны, потребуют у Турции прекратить беззаконие и истребление невинного населения, потребует справедливый, цивилизованный подход к Армянскому вопросу. Не было надежды на то, что, кто переживет эти жуткие времена, вернется в свои деревни и села и на этот раз окончательно станет жить в безопасности и благополучии со своими вековыми соседями. Фидаинство поднялось на отчаянную борьбу не на выживание а, на месть и достойную смерть. Вопрос выживания даже не присутствовал в повестке дня фидаинов.Огромное большинство мстителей даже не знало где были высажены на берег их близкие и родные, или на каких дорогах они были растерзаны дикими зверями. Греки, владельцы кораблей, хоть и в большинстве исповедовали ислам, но оказали неоценимую услугу армянам, разделяющим участь депортированных греков, зачастую сами не знали куда вести, где высадить несчастных беженцев.Было важно хотя бы днем раньше спасти беженцев от клыков кровожадных зверей. Не имея семьи невозможно планировать, тем более строить будущее и разгневанные гайдуки нападали и палили отдельные дома и целые деревни. С особым остервенением фидаины ввязывались в бои с карательными отрядами регулярной армии – это было достойное мужчины сражение и смерть. Многие мечтали сложить свои головы во время таких боев., дорого заплатив за собственную кровь. Однако, чем отчаяннее дрались фидаины, тем меньше они имели жертв..О погибших не горевали. Иногда в этих отрядах бок о бок сражались представители целых династий – отец, сын, брат отца, брат матери, словом мужчины всей семьи. Нельзя переоценить роль гайдукства, обеспечившей департации в какой то степени организованный характер. .Вооружившись люди пытались защитить своих близких.Им удалось спасти от неминуемой гибели многие тысячи невинных жизней.Количество воюющих женщин было ограничено. Амшенцы руководствовались общечеловеческим положением, что война не женское дело.Женщин принимали в отряды лишь в исключительных случаях, когда не было другого выхода и тут же разрабатывали план как вызволить их – перевести по ту сторону границы морем или по суше. Тем не менее в некоторых отрядах воевали и женщины, которые сражались не менее мужественно чем мужчины. Попытки турецких властей выследить и истребить фидаинские группы проходили безрезультатно – против одного погибшего в боях фидаина турки теряли в десятикратном большем размере. С другой стороны вооруженные отряды были для армян неиссякаемым источником оружия и боеприпасов. Недостатка продовольствия также не испытывали. Отряды были такими маневренными, что в течение ночи могли сравнить с землей турецкое село на востоке округи, а утром смешать с лучами зари , стремящиеся к небу языки пламени горевшей деревни у западной границы той же округи. Именно эти деревни и “обеспечивали” отряды мукой, хлебом, мясом, солью. В отряд Хелар Тера – попа Календжяна, Омпарца приняли с осторожностью, но с сочувствием. Он был сильно истощен , внешне не походил на двадцатиоднолетнего молодого человека. Кривой нос утопал в грубой бороде и усах. Он был одет в грязную и изодранную одежду. В этих лохмотьях еще сильнее была заметна кривизна его ног. За несколько месяцев одинокой лесной жизни он сам стал походить на дикого зверя – готового к прыжку тигра. В отряде Тера не было принято одеваться неопрятно. Священник , до того как взял в руки ружье, носил пышную бороду.Тем не менее в отряде было запрещено носить волосы на лице.. Пример показал глава отряда-Тер ,сам сбривший густой, внушающий уважение, волосяной покров лица. Бритвой, купленой в Германии, Омпарца побрили – он не сопротивлялся, поправили усы и волосы на голове, поменяли одежду. Дружеское окружение, систематическое питание в течение недели восстановили внешний вид и орлиный взгляд Омпарца, его внутреннюю гордость. Всем своим видом он выказывал постоянную готовность ринуться на выполнение любого задания, будь то разведка или выпаска мулов. В отряде не было обычая держать коней и ослов. И те и другие своим ржанием могли вызвать осложнения. В этом отношении мулы были самыми удобными животными – ходили достаточно быстро, были весьма выносливы и не обладали отрицательными качествами коней и ослов. На них перевозили главным образом боеприпасы и продовольствие. Несмотря на то, что до присоединения к отряду Хелар Тера, Чапраст – так стали по традиции называть Омпарца в отряде, в разных селах, предал огню более десяти домов, но с глазу на глаз за это время с турками не встречался, людей не убивал. Командир фидаинов имел долгую беседу с новобранцем, из которой последний понял, что ему не совсем доверяют. Хелар Тер, без лишней дипломатии дал понять, что пока тот не примет гайдукского крещения, то ему, в период столкновений, останется лишь сторожить мулов, продовольствие и боеприпасы и путь к серьезному бою для него заказан. Это Омпарцу было не по душе,но ничего другого ,как подчиниться , ему не оставалось ,так как дисциплина у Попа была крепкая. Единственной мечтой Чапраста – Омпарца было участвовать в настоящих боях, сразить реального врага, сбросить в наспех выкопанную яму, засыпать камнями, утоптать, прикрыть колючками, а если такова судьба, погибнуть достойной мужчине смертью, с оружием в руках. Ко всему этому он был готов душой и телом, хотя не совсем ясно представлял , что такое убивать и что такое быть убитым.Когда дома, в “Лашуте” забивали животное, он убегал и возвращался , когда все уже было завершено.. Тер, закручивая опрятно подстриженные усы, взглядом упершись в землю, рассказал Омпарцу суровую правду, о том,что когда погибла вся семья Аракела Варданяна, с которым его связывала давняя родственная связь,они на звуки выстрелов прибыли с опозданием на несколько минут.Из турков спасся лишь один янычар, который наверно и явился тем фанфароном, который передал в Ордуйскую газету информацию об уничтожении отряда “Эшкия Чапраста”. Ни одного слова Омпарц не произнес, не спросил ни одной подробности, с его глаз не упала ни одна слезинка. В его душе царил абсолютный мир. Предводитель фидаинов внезапно поднял взгляд и сказал: -Этот фанфарон теперь в наших руках и ожидает справедливого суда, справедливого настолько, насколько это позволяет военное время. До Омпарца дошло, что приведение приговора в исполнение будет его обязанностью и он согласился. Предводитель крепко сжал руку молодого мстителя и повел к отряду. Отряд расположился в самом тесном участке древнего леса. Хотя на привалах отряда всегда назначались часовые, однако дополнительными мерами предосторожности также не пренебрегали – в частоколе вековых деревьев, если даже враг их обнаружит, будет трудно вести прицельный огонь.,а на полянках было бы намного опаснее. За несколько минут мстители могли опомниться и дать достойный отпор. Турецкий аскяр был крепко привязан к дереву конопляной веревкой. Веревка охватывала его ноги, туловище, шею.. Поп подошел вплотную к пленнику, уперся взглядом под ноги, затем резко поднял взгляд, всмотрелся ему в глаза. Великим старанием, соблюдая спокойствие и стараясь придать голосу торжественно спокойную выразительность, спросил: - Эфенди, прошу назвать свое имя. - Меня зовут Мехмед. - Назови имя твоего отца и прозвище семьи. - Аднан-огли Али Бекир. - Откуда ты родом? - Из деревни Харукса округа Харукса. - Были у вас соседи армяне или другие христиане? - Село почти целиком населяли армяне, были и греки. - В домах армян когда либо обедал? - Конечно, много раз . - А ведь они были гявурами, разве подобало, сыну ислама есть нечистый хлеб гявуров ? – спросил с иронией Поп. - Да, но они все уже были приведены к истинной вере, исповедовали ислам. - А в домах армян-христиан, когда они были таковыми не ел, не пил? - Нет. - А если хорошо напряжешь память? - Ел и пил, но об этом никто из правоверных не знал - Есть теперь эти христиане-армяне? - Трудно сказать. Их всех переселили. - Лично ты сколько армян убил? - Ни одного. - Мехмед. Не лги, все равно больше не сможешь распространять ложные сведения. Сегодня моя очередь передать информацию газетам Орду о том,как в неравном бою, как пес, был уничтожен турецкий янычар, забывший съеденный хлеб, законы добрососедства, предавший общечеловеческие долг и порядочность , Аднан-огли Али Бекир со своим отрядом из пятидесяти аскяров. Конечно –это ложь, родная сестра твоей лжи. Однако ты эту ложь уже не услышишь. Ты обвиняешься в участии убийства 36 невинных членов семьи Аракела Варданяна. Есть у тебя что сказать в свое оправдание? - Я сознаю свою вину и искренне сожалею. - Вы пожалеете еще всей нацией, совместно с озверевшим вашим правительством, которое пропагандой зверских идеологий вывело из рядов человечества тебя и тебе подобных простых турков. Но это уже поздно. Обращаясь к Омпарцу Хелар Тер, каждая мышца лица которого выражала почти неприкрытую ненависть, отвращение и гнев, приказал: -Подходи! Ятаган, который твердо держал в руке Тер, почти с трудом всунул в ладонь бойца и приказал: -Убивай! Это облегчит твое горе. Омпарц, не понимая смысла приказа подошел к турку и попытался освободить его от пут, чтобы в честном поединке убить его.Тер пресек это желание. В ушах молодого человека, как во сне, прозвучал гневный голос Тера: То, умник: Разве этот гад, вместе с его братьями - вооруженными до зубов зверьми, вызывали на дуэль Аракела и других членов твоей семьи, что ты сейчас рыцарствуешь на мою голову? -Командир! Отец святой! Разреши хотя бы из ружья пристрелить этого подонка – едва выдавил из себя молодой человек. _Только лишь ножом, и то их ножом- ятаганом. Воткнешь нож в живот и покрутишь несколько раз . Стрелять издалека и пятилетный ребенок сумеет. Пока твои руки не окунутся в кровь турка, никто из нас не посчитает, что ты прошел обряд крещения, что ты действительно умеешь мстить. Омпарц колебался, в недоумении он вглядывался в кольцо суровых лиц соратников – ни одного одобряющего, сочувствующего взгляда. Молчание продлилось недолго. -Размик, Мицо, Вреж – приказал Тер, - заберите этого слюнтяя, уведите в сторону, подальше от глаз моих и сами зарежьте. Месть не его дело! Поглядите на фидаина! Поджигал дома! Кровь смывают кровью! Двое бойцов-армян и грек схватили ,находящегося на грани обморока, молодого человека за руки и шею и оттащили в сторону от лагеря. Нож упал из его рук. _ Поп не любит шутить, Омпарц, братец – на его ухо прошептал Мицо на амшенском диалекте. – Твоя последняя возможность. Нет времени на раздумья. - Ну, ладно, попытаюсь -, не то сказал, не то выдавил поневоле воздух из легких Омпарц. -Убивая, смотри в глаза –посоветовал командир, - у тебя нет никакой причины стесняться. Омпарц нагнулся, поднял с зеленой травы ятаган, провел лезвием о брюки, прямо смотря в глаза турка, подошел к нему, на мгновение стал перед ним неподвижно, затем с размаху ударил в живот, прокрутил и отбросил в сторону ятаган . Рев зарезанного зверя охватил весь лес. Омпарц не понял, чей это голос – его самого, или умирающего турка? Этот голос дошел до него из дального далека. Когда на него плеснули холодной водой и он очнулся ,то с омерзением увидел окровавленные правую руку и рубашку.Качаясь направился к недалеко протекающему ручью, стянул с себя рубашку и помыл в холодной воде. Вода на мгновение порозовела и ручей унес турецкую кровь. Его сильно мутило, голова кружилась. Он присел на ствол поваленного ветром дерева и долго оставался бы в такой позе, если бы друзья, наблюдавшие за ним издалека, не позвали поесть. -Командир, я выполнил твой приказ, но есть не могу, пожалей, меня сильно мутит . - Не беспокойся, есть лекарство для аппетита, покушаешь! Ведь общеизвестно правило – крещение должно закончиться пиром. Советую не забывать здешнее правило: из моих трех отрядов ни один фидаин еще не посмел возразить мне, так что если ты будешь первым, будешь и последним. С этими, то ли в шутку, то ли всерьез сказанными словами ,Тер вытащил из кармана флягу, в жестяную кружку налил до половины сливовой водки и отдал Омпарцу. После того, как он выпил эту жгучую жидкость и перевел дух, он услышал подбадриваюший смех своих друзей-соратников – боевое крещение состоялось. Тер не прочитал “Отче наш”, да и никаких других молитв, он крепко обнял молодого человека и громко произнес: - С этого дня наши ряды пополнились еще одним воином. Отряды фидаинов скрывались в лесах еще целых 9 лет, до 1923г., когда турецкое правительство объявило амнистию всем вооруженным отрядам. Посчитав решенным Армянский вопрос, турецкое правительство решило приступить к выполнению другой программы - показать миру свою цивилизованность и объявить амнистию. Еще до этого “помилования” властей , большинство из гайдуков были готовы эмигрировать, потому что продолжать жить тяжелой гайдукской жизнью бесконечно, невозможно. К тому же, было бессмысленно продолжать жить в враждебной среде. Родина, Амшен, была утеряна, лишь чудо могло бы спасти и вернуть Амшен армянам и другим мирным соседям, для этого нужны были крупные силы, которые должны были прийти, но когда и откуда, никто не знал. До этого турецкие власти запрещали эмиграцию, а судовладельцы греки избегали в такой ситуации рисковать. Оставлся единственный выход – сдать оружие, записаться в списки , ответив на один из двух аопросов: остаешься на турецкой земле или эмигрируешь? В первом случае ты вновь становишься гражданином Турции с ярлыком “эшкия” (бандита) на спине. Во втором же случае – ты космополит – житель мира, езжай куда глаза глядят, но не забудь никто и нигде в этом мире тебя не ждет. Летом следующего года в лесах, возвышающейся за городом Орду, горы Боз Тепе впервые сошлись воедино три отряда Хелар Тера, численностью двести тридцать воинов. Никто не мог поверить, что пришло время сложить оружие. Что им предстояло делать, чем заниматься в скором будущем? Было ясно одно: первоочередной проблемой было поиск своих родных и близких, рассеянных по всему свету. Как одного из наиболее проворных молодых людей, Омпарца направили в город разведать ситуацию, выяснить , действительно ли правительство честно в объвленном помиловании, или это очередная уловка? Омпарц побрился, друзья поправили ему волосы, он надел лучшие свои одежды, спрятал под поясом пистолет и лесными тропами пошел вниз в сторону города. До городского базара было час пути. Однако он шел очень медленно и дошел до центра города за два часа. До этого в Орду он бывал один-два раза, и то довольно давно, когда дед Хачик возил сыновей и дочерей Аракела в Полис, чтобы показать большой город. Он поискал и нашел училище, в котором учился отец. Оно было расположено во дворе церкви и было превращено в развалины, которые в любую минуту могли рухнуть.. Ворота двора были открыты, отперты были и двери церкви. Он подошел к дверям церкви и хотел зайти внутрь, но вонь овчарни остановила его. Между надгробными камнями кладбища овцы щипали траву. Мысленно Омпарц вернулся в прошлое, то прошлое, о котором он знал из рассказов своих старших. В его голове закрутились мириады вопросов: чтобы случилось, если бы отец не тронул этого скотину учителя? Что бы было, если бы политика турков была мало мальски гуманной, цивилизованной? Что бы было, если родителей в день свадьбы перевезли не в Чомаш, а в Полис, где нашли приют несколько переживших геноцид родственников? И так, вопросы, вопросы. Вскоре он очутился у ворот городского базара, который был расположен в центре города, на расстоянии едва ста метров от берега. В глубине базара, за грубо сколоченным из неотесанных досок столом, сидел турок, одетый в гражданскую одежду. Омпарц предположил, что это тот чиновник, который записывает сдачу оружия и заявление о выезде из Турции или выборе гражданства этой страны. Услышав, что Омпарц пришел из отряда Дели Кешиша (Хелар Тера), турок подскочил с места и веселым голосом позвал своих коллег-чиновников, пьющих кофе в дымной комнате, откуда из-за дымовой табачной завесы едва были видны их очертания. Турки ,выпучив глаза , глядели на фидаина и не верили своим глазам – со времени объявления амнистии ,число сдавших оружие фидаинов не превышало пятнадцати – двадцати человек, а теперь явился представитель Дели Кешиша от имени более чем двухсот гайдуков. -Парень, наконец и Дели Кешиш образумился. После этого все жители округи Чаршамба и Орду спокойно вздохнут. Но ты совершенно не похож на эшкия, одет так, как будто возвращаешься из курортов Зальцбурга. - Да, воздух и вода наших гор не уступают Австрийским курортам. - Сколько вас? - Есть немножко. А скольким разрешается заходить на базар за один раз? - Не более пяти. - Вы должны сделать исключение. Сколько бы не было нас, мы должны вместе спуститься на базар, сдать оружие, вместе сесть на корабль и покинуть нашу родину. Ему ответили, что это выше их компетенции и они должны согласовать вопрос с гаймакамом, которому, вероятно потребуется разрешение Трабзонских начальников, а для этого потребуется дня 3-4. Омпарц резко возразил, заявив, что завтра утром, если им будет учинено какое-либо препятствие в сдаче оружия и уходе из страны, они готовы быть разгромленными поголовно, но успеют нанести посильный урон близлежащим селам, а то и городу Орду. Это было нешуточное предупреждение. После короткого совещания, турки согласились, так как амшенцы могли уйти и сдать оружие в другом месте, а это им было не на руку. От предложенной водки и еды Омпарц вежливо отказался, намекая, что ему предстоит пировать в другом месте и попрощался. Через часа полтора Омпарц и исламизированный грузин Джемал с фотографическим устройством на плечах ,дошли до горы Боз Тепе, где их ждали фидаины. Пир продолжался до утра.ЗатемТер построил в шеренгу своих утомленных бойцов, подошел и каждого по-отдельности прижал к груди, прочел молитву наполовину на амшенском диалекте, наполовину на грабаре. Затем с короткой речью он обратился к ним. -Мои старшие и младшие братья! Мои орлы! Мои герои! Богом и святой нашей церковью мне было дано служить моему народу, моей пастве в качестве духовного пастыря, учить мою паству христианскими нравоучительными молитвами, справлять крестины, венчания, отпевания. Но турецкие власти вандалов принудили меня а также вас, вместо креста взять в руки оружие.Мы с доблестью выполнили долг. Долгие годы мы были оторваны от наших домов , семей и мстили введенному в заблуждение, обманутому турецкому народу, а, если сказать прямо – миру, называемому себя цивилизованным. Убивать турков, палить их дома никогда не было целью армянина, тем более священника. Мы вынуждены были прибегнуть к этому шагу, чтобы мир не позабыл , что и мы имеем право жить под этим солнцем, на родине своих отцов и дедов, своих предков, что мы не кочевники, что этой земли достаточно для всех. Мы были принуждены показать всему миру, наблюдавшему за нашей бедой с каменным безразличием, что несправедливость рождает несправедливость. Никому не было дела до нас, никто не подумал схватить за руку преступную руку турецкого правительства. Видимо им было на руку депортировать и уничтожить нас. Я потерял всех членов моей семьи, вас постигла та же участь. Если бы у меня была возможность , я бы обратился ко всему миру с единственным вопросом: в чем звключалась наша вина и что нам оставалось делать? – После небольшого перерыва он продолжил – Да, наши сердца сильно зачерствели, но нам удалось отомстить за пролитую нашими близкими невинную кровь. Если когда-либо и где –либо мне выдастся возможность вновь взять на себя скромные обязанности священника, я их выполню свято, никогда не забывая, что лучшие годы моей жизни я провел с вами, выполняя христианскую заповедь “око за око, зуб за зуб”. Завтра в полдень мы должны расстаться с нашим священным оружием, должны сдать его. Понимаю, насколько трудна для нас эта процедура, ведь долгие годы оружие заменяло нам наших близких, вместо наших жен мы обнимали мосин – во сне и наяву. Еще дня два и мы покинем сладкую землю - родину наших дедов и сами будем выбирать дальнейший путь. Мой завет как командира и как священника – никогда не предавать забвению эти годы, наше братство, наши идеалы, нашу страну. Многие из вас в том возрасте, когда вы сможете создать семьи, иметь детей. Не позволяйте, чтобы они забыли те чудовищные преступления, жертвой которых пала часть нашего народа и даже на том свете наши кости не будуть знать покоя, пока турецкое правительство и весь цивилизованный мир не искупят свою вину перед нашим народом – строителем. Тер перевел дух, незаметно смахнул набежавшую слезу и продолжил: - С этого момента я не издам ни одного приказа. Убедительно прошу вашей снисходительности и прощения за мои грубые повадки, а зачастую и суровые решения. В конце - концов я не полководец Андраник, я простой поп,а вы не кадровые военные. Пдчеркну еще раз: будем вспоминать друг друга с добром. Память и тоска о наших деревнях будут вечно в наших сердцах. Я предпочитаю уехать в Абхазию, на восточное побережье Черного моря. По сообщениям, дошедшим до меня, природа там в точности схожа с природой Амшена, а население – в высшей степени доброжелательно. Мы там не будем нежеланными гостями.Нашим потом мы высушим болота, посадим чайные плантации, кукурузу ,разведем табак, и начнем жить достойной человеческой жизнью. А теперь в последний раз на нашей родине станцуем наши зажигательные танцы: “ Так Тандзара”, “Сра Пар”, “Тртран”: Я тоже буду танцевать вместе с вами, хотя это запрещено моим положением священника, однако в данной ситуации, да простит меня бог Кяманчаджи, начинай! Усталые, невыспавшиеся гайдуки танцевали под мелодию кяманчи с дьявольской воодушевленностью, забыв ставшую традиционной осторожность. Они уставшие падали на траву и потоки горьких слез смешивались с землей и травами.Они понимали ,что это последняя возможность приобщиться к родившей и взрастившей их матерью-землей. Кто его знает, когда еще прозвучат эти мелодии на родной земле? В действительности, в Амшене оставалось большое число исламизированных армян, но кому ведомо, сохранят ли они родной диалект, обычаи, традиции, или превратятся в турков? Вероятнее всего ,так оно и будет. По дорогам Орду отряд прошел с оружием, висящим наперевес через плечо. Весь город вышел на улицы. Турецкое население, которое немало страдало от фидаинов, с неприкрытым интересом и уважением сопровождало их. Уважение к силе в крови у мусульман, часть их сути. В полдень все формальности были завершены. Вечером с каменного причала Орду отплыл ,хорошо знакомый армянам, небольшой корабль Ламбо, взявший курс на северо-восток. Омпарца и шестерых бывших фидаинов не было на борту корабля среди эмигрирующих. Они были вовлечены во французскую миссию , осуществляющую поиск христиан-сирот, с целью собрать их воедино и переправить в Европу. Эту благороднейшую миссию выполняло французское консульство в Орду. Сиротский приют , где содержалось около пятисот детей, ежедневно пополнялся новыми детьми. Большинство из них давно забыло родной язык и говорило лишь по-турецки. В приют явилась также часть похищенных девушек и невесток., а когда было объявлено, что через неделю их отвезут во Францию , желание эмигрировать выразили также немало армян, греков, грузин, абхазцев, принявших или исповедующих ислам. Число пожелавших ехать во Францию дошло до 1500. Для их перевозки потребовалось три корабля. Желающих эмигрировать в Россию , в частноти в Абхазию было значительно меньше ,в связи с не совсем ясной и понятной политической обстановкой в тех краях. Кроме того, лица, выразившие желание поехать туда ,сами должны были заботиться о своих дорожных расходах, для чего требовалиь немалые средства. Однако те, у кого были точные сведения о пребывании там своих близких и родных, предпочитали уехать в Россию или в основном на Черноморское побережье. Спустя несколько дней Амбарцум Варданян высадился в порту города Марселя.

На французской земле Франция приняла амшенских армян доброжелательно. Вчерашние сироты быстро освоили не только язык этой страны, но обычаи и формы хозяйствования. Однако Омпарц, , не находил себе места. Община оказывала ему надежную поддержку. Он “докерствовал” в Марсельском порту, другими словами ,работал там грузчиком. Он даже не понимал, что деньги необходимо беречь, попытаться открыть свое дело, заработок почти весь тратил в винных погребах, бесчисленных бистро, тавернах и трактирах. Никаких планов на будущее не строил. Согнувшись под тяжестью 50-60 килограммовых мешков с сахаром или мукой, с утра до вечера он поднимался и спускался по деревянному трапу торговых судов. Воспоминание о прошлом,о своей родной деревне, патриархальной семье, розовощекой жене, троих детях – одного красивее другого, доводили его до полного изнемождения. Когда в глазах темнело, он прислонялся к протянутым вдоль трапа канатам, останавливался не опуская груза на несколько секунд, пока рассеивались вдруг овладевшие им наваждения, затем вновь продолжал свою дорогу. Самым счастливым днем своей жизни считал, и часто вспоминал ,прощание с родиной – последний гайдукский пир на горе Боз Тепе, заставляющий все позабыть танец “Тртран”. В таверне ни с кем не общался, несмотря на то, что в памяти хранил многое из французского языка,которому учила мать и француз Пьер. Друзей не имел, в одиночестве сидел за угловым столом, упираясь спиной об стенку, стараясь ,по старому гайдукскому обычаю, всегда иметь спину защищенной. Через завесу дыма ничего особенного не было видно, но он и не старался установить контакт с совершенно чужой жизнью. Пил столько, пока сердце не ослабевало, затем опускал голову на руки и начинал молча рыдать без слез. Заметив, что плечи необычного посетителя трясутся, подходила официантка. Через несколько мгновений Омпарц приходил в себя, без счета, не обращая внимания на официантку, клал на стол деньги ,молча выходил на улицу и медленно направлялся в свою ночлежку. Его жилище находилось на чердаке старого здания, недалеко от порта.Там не было никакой мебели, в стену было вбито несколько гвоздей, служащих для него вешалкой, в углу висел умывальник с тазиком под ним, столом служил подоконник. Единственним украшением жилища, которое он не поменял бы на все богатства мира, была укрепленная на противоположной от дверей стене, куколка, изготовленная и вышитая тоненькими пальчикам его дочери Вардуш – нежнейшего существа, которую так трагически он потерял. Просыпаясь по утрам ,и вечером, ложась спать, он обязательно останавливался перед дюймовой величины куколкой – бесценной игрушкой, такой дорогой для всех амшенских девочек, шептал несколько слов из выученной в Чомаше, в подготовительном классе от священника Манвела молитвы, и уходил на работу или ложился спать. Спал он крепко, без сновидений. Утром брился и уходил в порт. Как бы труден ни был труд докера, это был для него посильный трудом.В “Лашуте” ему приходилось выполнять работы потяжелее. Его терзала неопределенность, отсутствие рядом того существа, друга, перед которым возможно открыть самые сокровенные тайны сердца. Так прошел ровно год, и вдруг в его жизни произошел крутой переворот. В доме одного из своих соотечественников, куда был приглашен для беседы на тему перехода на новую работу, он встретил Маник –красивую жительницу села Фотона, недалеко расположенного от их деревни, которая также на дорогах депортации потеряла всю свою семью, в одиночестве прошла весь берег моря, леса и возвышенности и дошла до деревни Супса. Здесь она встретила французских миссионеров и была спасена ими, а затем перевезена в Марсель. Хозяин дома, преуспевающий кожевник, располагал собственной мастерской по выделке кожи. Он предложил за ту же зарплату, что и в порту, перейти к нему на работу, вдобавок двухразовое питание. Выяснилось также, что готовить для работников мастерских будет Маник. Единственное затруднение заключалось в том, что каждое утро он был вынужден пересекать пол города. Работа была не тяжелая, но зловоние, исходящее от плохо обработанной разлагающейся шкуры, плохо отражалось на легких. Времени на посещение трактира, так же как и желания, не было. Маник кормила работников такими вкусными и питательными блюдами и так обильно, что, несмотря на двенадцатичасовый напряженный труд, ни у кого не появлялось чахотки, которая буквально косила ряды рабочих в аналогичных мастерских. Однажды Омпарц, перед тем как сесть за стол, собрав всю свою волю, обратился к Маник: -Маник, сестричка, так я соскучился по супу из бонджара и толме, что готов отдать месячную зарплату, лишь бы ты приготовила их хоть один раз . -Свои деньги сохрани себе, пригодятся,- также на амшенском ответила Маник,- я тоже непрочь поесть толму, завернутую в бонджарные листья (листья несворачивающейся в головки капусты, распространенной в приморских амшенских хозяйствах) . Приготовлю.- прозвучал нежный голос Маник. Однако на следующий день Омпарц толмы не отведал, впал в глубокую депрессию и унынье. Во время перерыва и ужина молодая женщина никакого внимания не обратила на Омпарца, казалось , никакого разговора об амшенских деликатесах между ними и не было. К концу рабочего дня Омпарц поменял одежду , и с разбитым сердцем и померкнувшим взглядом вышел из столовой и направился в винный погреб. Не прошел он и десятка шагов,как его догнал сын хозяина и сообщил, что послезавтра его отец приглашает к ним на званный обед. Молодой человек, углубленный в свои тяжелые раздумья, не придал этому особого значения .Он зашел в ближайший винный погреб, напился и впервые не смог вернуться на ночь домой,ноги плохо слушались. Прирожденная гордость не позволила сесть в трамвай,он присел на садовую скамейку и , незаметно для себя, уснул. Проснулся под утро из за утренней свежести воздуха и , едва перебирая ногами,вернулся на свой чердак.. В этот день он не вышел на работу,постеснявшись мятой одежды, небритого лица, опухших глаз. Голова трещала от боли. Молодой человек снял с гвоздя куколку дочери, прижал к груди и заплакал безутешными слезами, смачивая сшитую из ткани и заполненную коноплей игрушку, в которой заключалась вся память о его большой семье. Он откупорил бутылку вина и несколькими глотками опорожнил ее. Находясь на грани умопомрачения, он дотянулся до второй бутылки и уже хотел откупорить ее, когда постучали в дверь ,это был его коллега по мастерской. Последний ,увидев состояние Омпарца – влажные и опухшие глаза, выражение полупьяного человека, проведшего бессонную ночь, пустую бутылку и не откупоренную бутылку в руке, ничего не понял, с какого это времени Омпарц выпивает перед утренним кофе? Однако сообразив, что с ним происходит нечто странное он предпочел начать ругать его: - То, эш-огли эшак. Тебя считают человеком, в твою честь собираются организовать застолье, а ты напился как свинья. Тьфу на того, кто считает тебя человеком, на твою совесть.. Постеснялся бы мирры на лице. Омпарц опомнился, но не стал оправдываться, только едва слышно прошептал: -Такое тоже случается. Застолье было организовано по всем правилам. На столе дымились ароматная толма, кукурузная каша (мамалыга), в которую, еще не сняв с огня , был добавлен тонконарезанный сыр, турши (кислое) из зеленой фасоли. Лишь вино было французское, которое, как шутил хозяин, не уступало вину из Орду. Несмотря на то, что “утуш-хмуш” был посвящен памятной дате - годовщине депортации из Амшена, однако он получил совершенно неожиданный для большинства оборот. Супруга хозяина дома – приятной внешности трабзонка лет пятидесяти, попросила слова у тамады – своего мужа и обратилась ко всем неожиданным заявлением: -Вы все, безусловно знаете, что я – дочь Тер-Саака? Присутствующие в один голос ответили, что знают. -Ну вот, значит,чтобы никому не упасть, садитесь прочно на свои места и слушайте, что я скажу.Пусть ни кто и не пробует перебивать меня! Мое слово такое же твердое,как слово моего отца. Сегодня мы не только будем вспоминать потерянную нами родину, поминать наши невинные жертвы и проливать неутешные слезы, а устроим настоящий кеф. Мы собрались сюда на свадьбу. Что долго морочить вам голову, Омпарц сегодня попросил руки нашей Маник. Как пораженный молнией Омпарц вскачил с места и заорал так, словно его режут. -Ни у Маник, и ни у кого либо другого я не просил руки Маник. Зачем заставляешь меня краснеть? - Я же распорядилась, что бы никто не смел перебивать меня? – голосом , доходящим до грубости, и не терпящим возражения, пригрозила хозяйка. – Омпарц попросил руки нашей Маник и мы с моим мужем дали согласие, ввиду того, что у Маник кроме нас нет никого – мы являемся для нее и отцом и матерью, к тому же и она согласна. -Но когда же вы спрашивали меня о таких вещях? – боязливо и, от стыда покрасневшая до корней волос, попыталась вмешаться Маник. -Ка, сукина дочь, это как иначе бывает согласие? Или думаешь, что я не замечаю ваши шептанья с моей дочерью? Довольно перебивать меня, смотрите и мое терпение имеет предел. Если выйду из себя – вы пропали. Послушайте. Сейчас все встанем и направимся в церковь, там все обговорено. Жаль, что церковь протестантская, но поп армянин, выпускник Эчмиадзинской духовной семинарии. Затем, после венчания, вернемся и продолжим настоящую свадьбу. -Я не против свадьбы, но все это надо было тщательно подготовить,-решил вмешаться хозяин. По крайней мере надо было подготовить достойный стол. Есть ли у Омпарца столько средств? -То, сдирающий кожу своих соотечественников кожевник-буржуа! Значит расходы на свадьбу в моем доме должен взять на себя кто-то другой? Боишься обанкротиться? Я выдаю дочь, я и позабочусь о расходах. С этого дня врата судьбы Омпарца отворились. Он превратился в самого влиятельного человека в кожевенных мастерских. Вскоре мастерская, громко именуемая фабрикой, расширилась и превратилась в завод по обработке кожи, мехов и изготовлении из них готовых изделий, а Омпарц, из категории члена семьи ,превратился в управляющего заводом, стал правой рукой хозяина. Этому способствовали и полученные в детстве знания французского языка. Еще через некоторое время ,он так хорошо овладел принципами и секретами экономики и проявил такие способности в этой области, что основал собственный завод по производству кожаной обуви, сумок, чемоданов, шуб. У него появились филиалы в европейских странах, в арабском мире. Маник подарила ему четверых детей – трех мальчиков ( Ншана, Тороса и Тиграна) и дочь Вардануш.. Омпарц в деловом мире пользовался непререкаемым авторитетом, носил самую современную одежду и ничуть не отличался от европейцев и американцев- его заказчиков и покупателей.Однако его жизненное кредо, представления о семье ,не перешагнули дальше представлений, бытовавших в их патриархальной семье в “Лашуте”. Его ожидания в этой области не оправдались. Дети незаметно выросли и разлетелись в разные стороны, каждый следуя своим увлечениям. Дома на родном диалекте он мог беседовать только с супругой. Эти беседы с Маник были для него подобны психотерапии и были праздником для них обоих. Все старания научить детей, а затем и внуков , амшенскому диалекту кончились неудачей: в армянском училище и в воскресной школе учили западноармянскому, который оказался сильнее. Однако он в своей среде гордился тем, что дома они говорят на армянском. Слабостью Омпарца был внук Аракел – сын младшего сына Ншана. Аракел был маленьким подобием прадеда Чапраста. Поэтому его нарекли именем и прозвищем прадеда. Младший Аракел был ребенком одаренным, его талант проявился в области филологии и лингвистики. В университете он получил образование лингвиста литературоведа. По просьбе деда он так хорошо выучил диалект деда -амшенский, что вскоре говорил также свободно и легко, как дед. Иногда он переводил западноармянские обороты деда на амшенский. Дед часто рассказывал своим коллегам: -Что за зулум мой внук, говорит на языке моих дедов так хорошо, как будто родился не во Франции, а в самой глухой амшенской деревне. Как же так, читая книги, можно научиться языку? Научные и публицистические статьи Аракела-Чапраста на арменоведческие и историко-патриотические темы публиковались в армянской и французской периодике, первым читателем которых , и самым строгим рецензентом, оказывался Омпарц. В середине семидесятых Аракела младшего пригласили в Гентский университет читать лекции по средневековой истории киликийского царства. Там он познакомился с деятелями Секретной Армии Освобождения Армении- АСАЛА и вступил в ее ряды. Он головой окунулся в работу по реанимации “Армянского вопроса”, привлечению международного общественного мнения к проблеме геноцида, осуществленного Турцией и на то, что он остался безнаказанным. О его связях с патриотическим движением (пусть другие назовут его террористическим) в семье знал лишь старый вояка (бывший фидаин дед Омпарц). Он догадывался об этом исходя из вопросов, задаваемых внуком. Таким образом и Омпарц становился невидимым воином Армянской Освободительной Армии. Омпарц завершил свой земной путь в девяностошестилетнем возрасте, в 1990 году, в своем особняке на окраине города Марселя, окруженный заботой детей, внуков, правнуков, невесток. И на смертном одре он не переставал рассказывать о своей родине – Амшене.Его совесть была чиста, а сердце полно надежд – мать Родина получила независимость.Вместе с Арцахским движением, победами на военном фронте открывалась новая страница в истории, которая ,при разумной политике новых властей, должна была привести к полному восстановлению справедливости в отношении Армении. Он выглядел умиротворенным и спокойным – сам прожил бурную плодотворную жизнь, и как он любил говорить – свою миссию на земле он уже завершил. До этого он трижды посетил Амшен, нашел мужа сестры Минаса, который в дни депортации вместе с ним ушел на разведку и не вернулся: В этот злополучный день, когда погибла вся семья, Минас так и не смог дойти до развалин древнегенуезской крепости. Обнаружив, что за ним увязалась слежка, несколько турков не отпускали его из виду.Дабы запутать след и обнаружить место привала семьи, он поменял направление и удалившись к востоку чудом улизнул от преследования укрывшись в камышах, обильно произрастающих на берегах Базар-чая. Омпарц и Минас, единственные оставшиеся представители большой династии Чапраста-старшего, посетили братскую могилу своих родных.Они едва нашли это место, так как лес стал еще гуще ,а деревья( дубовые, буковые, грабовые, каштановые), стали выше.. Подкупив турецкие власти , они получили разрешение установить памятник на могиле родных. На каменоломне ,недалеко от Орду, они заказали и перевезли на место массивную глыбу, на одной плоско обтесанной грани которой было высечено на армянском и французском:”Здесь покоится семья Варданяна Аракела (Чапраста), 36 человек, которые пали мученической смертью в июне 1915 года, во время депортации от рук псов-янычаров -турок. Вечная память от выживших” Затем поименно перечислялись все невинные жертвы с датами рождения. Был установлен надгробный камень также на могиле убийц. По тропам переселения они вернулись в “Лашут”, разыскивая могилы жены брата и ее несчастной матери, но ничего обнаружить не удалось. Чомаш был населен турками. Дом в “Лашуте” еще стоял в отдалении от села, крыша обвалилась, дранка сгнила. Ежегодно 24 апреля Омпарц в местной армянской церкви заказывал молебен в память о родных и всех погибших во время геноцида армян. Особым поводом его гордости, светлыми вехами его жизни служили два его поступка. Так, внук, который учился в Сорбонне, однажды рассказал ему о том, какое жалкое материальное состояние у студентов армян и других приезжих, какие бедствия они претерпевают. Тогда он ,что бы помочь студентам ,на заводе игрушек заказал сто тысяч “Вардуков” – близнецов куколки дочери Вардануш. Эти куколки традиционно были в почете во всех домах Варданянов.Вероятно , это были первые предметы, которые изготовляли дети и внуки Омпарца своими ручонками.Название куколок - “Вардук” ,ласкало слух деда. За каждую куколку он заплатил по франку и закупил всю партию. Затем куколки распространили между “торговцами – добровольцами” университетов Франции с условием вынести на продажу в самые оживленные места с транспарантами, на которых было написано “В помощь нуждающимся студентам”. “Вардуки” были реализованы очень быстро, принеся прибыль в четырехкратном размере. Эта сумма, до последнего сантима, была распределена среди нуждающихся студентов. Второе, во время Спитакского землетрясения он выделил помощь пострадавшим. В акции приняли участие абсолютно все члены семьи, в буквальном смысле от мала до велика, даже грудные дети – внуки и правнуки. Из пайков последних изымалась некая сумма, которую матери в этот день не расходовали на своих детишек..Омпарц поручил выписать специальные удостоверения с указанием суммы оказанной помощи – от нескольких сотен франков до нескольких десятков сантимов. Последними словами умирающего Амбарцума Варданяна были: - Мой “Лашут” не оставьте етимом (сиротой). Аракел-младший, принявший литературный псевдоним “Чап Раст”, поклялся не жениться, пока Родина не будет освобождена полностью и справедливость не будет восстановлена, что по его оценке потребовало бы лет 20-30. Но шаловливый пухленький мальчуган, весь костюм которого составляли повязка, закрывающая глаза, да колчан, полный острых стрел, висевший за его плечами, пронзил и сердце Чапраста младшего – он влюбился в черноокую, стройную итальянку Маризу, работницу издательства. Любовь была взаимной, однако богу Гименею так и не удалось связать молодых людей прочной цепью золотых колец. Они смогли объясниться настолько , насколько позволяла конспиративность Чапа. Узаконить брак не способствовало даже то, что вскоре из простых влюбленных они преаратятся в солидных родителей. Признание Маризы искренне обрадовало Чапа, однако дало много поводов для споров. Как и прежде, Чап месяцами отсутствовал в Париже, куда переехала Мариза в связи с новой работой. После очередного отсутствия, когда Чап вернулся в Париж,из детской коляске ему улыбался кругленький шестимесячный Чапик. Молодая мать-одиночка записала сына на свою фамилию – Мессини, которая весьма распространена на юге Италии.Имя Чапик- Чапилино, унаследовал от отца и дедов. Итак, правнук Аракела Варданяна получил имя Чапилино Мессини. Незаметно прошли годы. Отца Чапилино видел два-три раза в год, а иногда отец исчезал на два-три года. Всегда встречи Маризы и Чапа бывали бурными и радостными. Чапилино в течение нескольких часов так привязывался к отцу, что казалось никакого расставания не предшествовало этой встрече. Затем Чап исчез . Когда Чапилино поступил на медицинский факультет Сорбоннского университета ,по-армянски знал только один куплет, и то – на диалекте своих отдаленных предков из Амшена. В этом году у меня много конопли, Но нету кому прясть пряжу. Я говорю – хочу жениться, Отец говорит денег нет. Принято считать, что дети матерей-одиночек, особенно мальчики растут нерешительными и физически слабыми. Вопреки этому, Чапилино, будучи в целом худощавым, был плечистым и своим сверстникам не уступал ни в чем. Ноги унаследовал у своих дедов – они были подчеркнуто кривыми, но именно это и привлекло внимание учителя восточных единоборств еще в подготовительном классе. Он продолжал тренироваться и проявлял высокую одаренность в этом виде спорта. Юноша был немногословным и застенчивым. Не проявлял большой коммуникабельности в студенческой среде при выборе друзей и подруг, предпочитал одиночество. Любил чтение, хорошо изучил историю освобождения и объединения Италии. Прочел “Сорок дней горы Муса” Франца Верфеля и изучал фактографические материалы, посвященные родине отца – Армении, ее славному прошлому, а также геноцид. Роман Ф. Верфеля потряс его душу, он непрерывно задавал вопросы матери-итальянке. Однако, что могла знать молодая итальянка об Армении, находящейся за морями и горами? Сын уже знал больше матери. Чапилино потерял покой, когда из этой далекой страны стали приходить сведения – одно тревожнее другого.: снова погромы и убийства в Сумгаите, Баку, Гандзаке. В ответ на законное конституционное право армян Арцаха, заявивших о желании жить вместе с матерью-родиной, с которой в свое время были разделены насильно а Арцах отдан другим, последовали поджоги и самые зверские убийства, выселения из домов. Чистое сердце молодого человека переживало неимоверно: маленькая Родина поднялась на неравную борьбу с вандалами и потрясла мир. Не проходило и дня, чтобы французское телевидение не приводило ужасающих фактов : средь бела дня, в конце двадцатого века, века атома и космоса, азербайджанцы –“Красные турки”, бомбят маленькую столицу Арцаха – Степанакерт, депортируется население из Геташена, Азата, Мартунашена, Манашида, Эркеджа, Камо. Кольцо азербайджанской регулярной армии и кровожадной толпы фанатиков, при содействии советской армии, день ото дня сжималось вокруг Бердадзора.В то же время поступала сухая лаконичная информация СМИ : погибло столько то и столько то человек. Отец рассказывал ему о геноциде, организованном и осуществленном турецким правительством в период 1985-1923 годов и о том, что он так и остался безнаказанным. Наверное это и подзадоривало сегодняшных таллаат и кемалов на новые “подвиги”. Трудно было юноше понять, почему если кто-либо отвесит оплеуху другому, или нагрубит ему, то его могут отдать под суд, посадить, то есть не оставят безнаказанным. А вот тебе высшая “справедливость”: истерзали, замучили, разбросали по всем сторонам света более полутора миллионов армян, и теперь продолжают тот же вандализм, захватывают земли, дома и имущество этого народа, нажились на его богатстве и так обноглели , что осмеливаются искажать историю, разглагольствовать, что это армяне уничтожали их. А великие державы, притворящиеся нейтральными, вместо того, чтобы схватить за руку преступника, показать ему свое место, устращают армян: “Арцах принадлежит Азербайджану. Не смейте трогать!”. Своими раздумьями и душевными страданиями Чапилино не мог поделиться ни с кем, пока не познакомился со студенткой исторического факультета Сорбонского университета Манушак. Последняя разъяснила Чапилино, что существует множество армянских диалектов, но есть лишь два варианта литературного армянского – западный и восточный, отличающиеся между собой незначительно. Манушак даже продекламировала несколько куплетов на том и другом варианте для своего нового товарища. Чапилино больше нравился западноармянский, не то потому, что Манушак лучше владела им, не то, потому, что отец говорил на этом со своими друзьями. Чапилино попросил рассказать, когда ,в каких условиях и в какое время творил и жил авторы этих стихов. Манушак ,вместе с ответом на эти вопросы ,перевела известную строфу из Сиаманто:” Если позабудут столько преступлений наши дети, пусть весь мир пошлет нам проклятие”. Этот неожиданный поворот суровой поэзии стал определяющим для Чапилино. Своей подруге он поклялся, что несмотря на итальянскую фамилию, у него отец армянин и он готов разделить тяжелую судьбу своих предков-армян, с сегодняшнего дня – он армянин. Приближался день геноцида – 24 апреля. Манушак пригласила своего друга участвовать в мероприятиях по поводу этого дня – в митинге и пикете., которые должны были проходить вблизи памятника жертвам геноцида в Париже Каждый год, в день, предшествующий памятному событию, молодежь собиралась около памятника, выставляла почетный караул до утра, распространяла листовки с описанием трагических событий и своими требованиями признать геноцид, восстановить справедливость.. Утром организовывали митинг, после чего с флагами и транспарантами направлялись к турецкому посольству, где также выставляли пикет на разрешенное время,затем расходились. Чапилино взял большой пакет листовок, больше, чем у других, и с таким старанием стал распространять их, что никто не отказывался от них. Он передавал листовки водителям и пассажирам машин, остановившихся на несколько секунд на красный свет светофора на перекрестках, а также всем прохожим, посетителям кафе, уговаривая всех обязательно прочесть и присоединится к делу восстановления справедливости, поднять голос за признание геноцида. Ребята, которые участвовали в таких мероприятиях не впервые ,предупреждали, что незьзя в первый день так безрассудно тратить энергию, так как к основным событиям энергии не останется. Но это не останавливало Чапилино, энергия в нем бурлила и переливалась через край. Он один раздал столько листовок, сколько не смогли распространить 10-15 парней. Те,которые знали о его армянских генах ,шутили : -Старается быть большим католиком, чем Папа Римский. Утром, когда митинг стал разворачиваться, Чапилино был похож на выжатый лимон и попросил разрешения у организаторов на минутку зайти в ближайшее кафе, посидеть, отдохнуть чуть-чуть и затем вновь влиться в их ряды. Очень скоро он вернулся с блестящей идеей, которой он поделился со своими товарищами. В кафе сидят ребята курды, у которых также свои счеты с турецким правительством ,если их пригласить, то они с готовностью присоединятся к антитурецкому митингу. Никто не возразил. Чапилино, весело подпрыгивая, направился в сторону кафе, но не прошло и нескольких минут, как он, очертя голову ,бежал в сторону митингующих, преследуемый толпой из 30-40 человек. Выяснилось, что Чапилино принял за курдов турецких молодых людей и предложил им выступить против собственного же правительства. Но, туркам нужен был только повод, тем более,что жертва –заблудшая овца, самолично попалась им в лапы. Одним словом турки сорвались с места и решили проучить этого дерзкого и глупого армянина, но Чапилино удалось вырваться из их рук. За несколько мгновений мирный митинг превратился в поле боя. Ничего не понимающий полицейский стал орать в свой мобильный телефон, что армяне вдруг разделились на две группы и безжалостно дубасят друг-друга, срочно требуются дополнительные полицейские силы, иначе им не справится. Армяне, которых было большинство, притеснили турков, а подоспевшие полицейские поставили точку на этой необычной и свирепой потасовке, арестовав группу армян и турков, а раненных на машинах неотложной помощи перевезли в госпиталь. В госпиталь доставили также Чапилино со сломанными ребрами.Под глазом у него синел лилово- черный огромный синяк. Тем не менее он стал героем дня – одни хвалили его за отчаянное сопротивление туркам, проявление практического профессионализма в драке, другие с неменьшим упорством твердили, что он провакатор, имеющий задание помешать митингу, но и те и другие были в восторге от его стиля вести восточное единоборство. Все турки, подошедшие к нему, тут же ложились на асфальт с переломанными руками и ногами. Один из парней, лежащий в той же палате, что и Чапилино шутил: - Эти кара коюнлу, казалось стояли в очереди у Чапилино, чтобы он сломал их конечности. Истинно хирург костоправ с отрицательным знаком. На вопрос тренера, пришедшего навестить ученика: почему он не действовал по правилам, ломал руки противника вовнутрь, вместо того, чтобы ломать в обратном направлении, Чапилино, едва сдерживая смех, так как при смехе сломанные ребра причиняли невыносимую боль., ответил с некоторой долей иронии: -Многоуважаемый мэтр. На следующую стычку я обязательно приглашу Вас, и Вы попытаетесь ломать кости турок по всем правилам. Однако, какой приятный звук издают ломающиеся кости этих проклятых турок., настолько приятный, что забываешь о необходимости соблюдать правила. Тем не менее ,один из этих подлецов оказался таким ловким, что на мгновение схватил меня за руку, а другой турок ударил ногой и сломал мои ребра. Уважаемый мэтр, теперь скажите сами, это я нарушал правила единоборства, или те турки. Я и раньше был наслышан о том, что турки львы, когда пятеро-шестеро вместе нападают на одного, но на этот раз я узнал секрет их “силы”. После короткого молчания Чапилино сначала прыснул, затем обхватив рукой живот , стал смеяться, корчась от боли и желая что то еще сказать. Затем, несколько успокоившись, стараясь не мешать собственному рассказу смехом и болью, сказал: Во время этой стычки, в один момент я почувствовал себя в роли шелудивого пса из известного рассказа американского писателя. Помните? Как этот ничем не отличающийся дворняжка вступал в соревнование с самыми мощными собаками и непременно выходил победителем из боя, каким бы сильным не был соперник .Этот пес владел одним единственным приемом – во время боя, как бы сильно не кусал его соперник, у него была она единственная цель – схватить за заднюю лапу соперника, а когда это удавалась, он больше не отпускал ее до тех пор пока враг не испускал дух. Однажды подсунули этой дворняжке пса без задней правой лапы. Бедняжка из-за всех сил искала отсутствующую лапу, крутилась и вертелась вокруг нее, и, не найдя растерялась, в бегстве покинув арену, уединилась в углу и сдохла. Мэтр, Вы не научили меня драться с левшами, а этот мой проклятый противник нападал левой рукой, против которой у меня не оказалась приема. Тогда, улучив момент ,он схватил меня так и оставшейся несломанной рукой. - Жаль, что ты болен, - не то что простонала мать итальянка.- Хоть на одну минуту ты подумал обо мне? Услышал и восхитился мелодией своих ломающихся костей? Как только выздоровеешь, я с тобой поговорю иначе. Мать не отходила от постели единственного сына, и пожаловалась , неизвестно кому обращаясь: - Что же потянуло тебя на этот митинг? Что ты там искал? Твоего ли ума дело политика? Чапилино ответил: -Ты моя маленькая мамочка- итальяночка! Откуда тебе знать о мелодии ломающихся костей турков? Это нечто другое, какой Бетховен, какой Брамс, лишь музыка Арама Хачатуряна – “Танец с саблями”, в состоянии передать оттенки этой музыки, ничего другого. Мадре миа, имею я право на толику быть армянином? Я же имею право служить своей нации хотя бы как один муравей.. Мамочка, как только стану на ноги,познакомлю тебя с Манушак, которая помогла мне возможность присоединиться к своей нации. Я очень люблю Францию – мою родину, очень люблю Италию -твою родину. Но необъяснимая тяга влечет меня к незнакомой мне стране, к Армении – к родине отца и моей родине. Мамочка, обещай, что отложим немного денег и поедем в Армению. Если ты пообещаешь, я очень быстро вылечусь, что за важность – два ребра? Об этом не стоит и думать. Такой туризм с сего момента будет крайне ценным подарком для меня. -Конечно, мой сумасшедший мальчик. Если ты станешь вести себя как подобает, мы вместе посетим Армению – родину не менее сумасшедшего твоего отца. Мы поедем туда на рождественские праздники в этом же году, если не учинишь очередную беду на мою голову.

Ереван-Арцах 1994 год. 31 декабря, 10 часов вечера. Наш самолет произвел посадку в Ереванском аэропорту “Звартноц” . Друзья Вардана встречали нас с огромным букетом совсем не зимных цветов. Они постоянно перешептывались и окружили родственной заботой наших ,ставших общими гостей. С трудом, но на месте же был составлен план-протокол встречи и ознакомления наших гостей с Арменией. Ежедневно кто-либо из друзей брал на себя почетное обязательство показать Чапилино и Маризе исторические места: Эчмиадзин, Звартноц, Гарни, Гегард, Татев, Ахарцин и многое другое. Не надо забывать, что это было в 1994г., когда в домах не было света, тепла, были затруднения с питанием. Настала очередь моей семьи. Но “штаб” Вартана резко поменял программу. Один из друзей Вартана, одетый в камуфляжную форму, заявил: -Завтра утром выезжаем в Арцах, на свадьбу одного из ребят из нашего отряда смертников. Более удобного случая показать гостям наши нравы, обычаи, вряд ли выдастся, ведь Чапилино – армянин, и должен знать, что такое армянин в поле боя, что – во время веселья. Вардан, который в Москве проявлял некоторую строптивость и своеволие при принятии решений, здесь в кругу своих друзей-соратников не проявлял никакого признака своеволия: что бы ни предлагали друзья ,безмолвно соглашался, и вообще, отсутствовала привычка долго обсуждать – решения принимались сразу и всегда единогласно. Я не планировал ехать в Арцах и приводил доводы своей сверхзанятости. Отряд же чихать не захотел на такие невеские доводы: -Если ты не поедешь, кто же станет переводить Маризе и давать ей объяснения? -Но ведь она прекрасно понимает по-французски, что я объясню ей моим куцым итальянским, - возражал я. - Одно дело на французском, другое – на родном языке, – игнорируя все законы классической логики, выдвинули свои аргументы вчерашные восемнадцати-двадцатилетные юноши - солдаты смертники, чудом оставшиеся в живых. В Арцах поехали восьмером: гости, мы с Варданом и четверо новых знакомых в военной форме. Впереди, около водителя, сидела Мариза, а мужчины – в “салоне”. По всякому поводу ребята шутили и смеялись сотрясая нашу машину –“гордость Армении, горе российских водителей”. Без остановки мы проехали Кашатаг, бывший Лачин. Игнорируя мою просьбу и вмешательство Маризы, остановиться в легендарной Шуше, потерянном и освобожденном Шуши, ребята лаконично ответили: -На обратном пути. В Степанакерте нас ждал еще один “Ераз”, который, как только мы подъехали, тут же заполнили солдаты с автоматами и после очень короткого остановки мы двинулись дальше. Чапилино живо общался со своими соотечественниками, которые не говорили по-французски, а он уже улавливал несколько слов по-армянски. Как гости, так и я, были настолько уставшими, что перестали задавать лишних вопросов. Ребята же оживленно беседовали, громко смеялись, обсуждали только им известные проблемы, вспоминали места и события, что мы свыклись с ситуацией, в которую поневоле попали. Время от времени Мариза адресовала мне этот вопрос, но и мне было невдомек куда и зачем едем, и я отшучивался: - Ты поверишь, что эти орлы везут нас в неинтересное и плохое место? Мариза удивлялась этому странному варианту хваленого восточного гостеприимства, но скромно молчала, время от времени шутя поварчивая: _Хотя бы сказали чья свадьба, где? Потерять целый день и не увидеть порядком Арцах – это мне не по душе. Но что поделаешь? Наверно таковы порядки в этой стране. Вот тебе заколдованный Восток! – шутила она. Оживленные споры и шутки ребят постепенно уступали место таинственному шепоту, что обнадеживало, что вот вот доедем, не можем же мы курсировать по проселочным дорогам бесконечно, так что развязка близка. Вскоре наши машины съехали с основной, неасфальтированной дороги села и остановились.. Нам было предложено сойти и небольшой отрезок пути пройти пешком. Тропинка, покрытая снегом, вела на кладбище. Только сообразили, что большой букет цветов, который внесли в салон в Степанакерте, предназначался не для свадьбы , а для кладбища, чтобы положить на могилу погибших ребят из отряда смертников. Чапилино заметил, что второй букет из другого “Ераза” не был вынесен.Сквозь лес хачкаров, простоявших на этом кладбише веками и простых надгробных камней, нас встретил гранитный памятник, с которого на нас глядел молодой человек с гордым и строгим взглядом, орлиным носом, с закрученными вверх усами.Он стоял опершись на автомат, что подчеркивало кривизну его ног. -Чап!-вскрикнула Мариза и как скошенный колосок, рухнула на холодный камень могилы. -Отец, - прошептал Чапилино. Обнял маму за плечи и поднял с могильной плиты. Затем убрал снег с камня, отцепил с кармана куртки один из памятных подарков отца, куколку “Вардук”, заказанный в свое время дедушкой Омпарцом и прикрепил к памятнику. Едва сдерживая слезы он продекламировал единственный куплет, которому научил его отец - мени на амшенском диалекте: - В этом году у меня много конопли… Друзьям Вардана показалось, что Чапилино произносит обрывки несвязанных между собой армянских слов, что объясняется незнанием им армянского языка. - Затем Вардан перевел слова Чапилино: - Отец, ты нашел свою землю. Каким будет мой путь? - Залп из пятнадцати автоматов на секунду заглушил звуки веселой свадебной музыки и песни, доносящиеся из села. 1996г., Ереван