«Где ж ты, Песня главная?»

Можно, наверное, ругать «Контакт», что де время отнимает, в болтологию утягивает, и вообще, люди раньше без компьютеров жили да не тужили, в тепле глаз и ладоней купались, а теперь? Смайлик, котик, огуречик, потерялся человечек. Ну, у кого потерялся, а у меня нашёлся. Случайно на аудиозапись наткнулась. Знакомый хриплый голос через треск и шипение доносился откуда-то из глубин прошлого века:

Не зная меры, сил не рассчитав, я перепел, как будто перепил. Утратив веру, я не снял креста. Выходит, я его переносил.

Продав полжизни, смерти не купил и потерял вдруг всякий интерес к тому, чтоб строить кооператив на пустыре засиженных небес.

На миг слетите, ангелы, с того на этот свет. Пускай увидит ангелов хронический поэт. Быть может, что-то новое напишет он потом от ангельского крылышка потерянным пером.

Пел Алексей Жидков, уникальнейший поэт, певец своих небесных песен, детский анестезиолог-реаниматолог. Это если по плоскости бытия беглым взглядом скользить, а если вглубь нырнуть — так символ утраченного времени. Для кого-то это были «лихие 90-е», а для меня… Да как тут в двух словах охарактеризуешь?

Было мне 16 лет, и попала я волею случая в редакцию петрозаводской газеты «Лицей», которая ежемесячно проводила «Лицейские четверги», где появлялись такие великие люди нашего городка, как актёр Игорь Донской, певец Виктор Каликин, поэт и переводчик Валерий Ананьин, журналист и филолог Наталья Ларцева, писатель и драматург Борис Гущин… И вот ты сидишь абсолютным неандертальцем, и из тебя два часа в месяц человека куют — словами, оправданными жизнью, культурой, которая подобно радиации струится из речей, жестов, осанки, случайных реплик, книгами, где ни слова впустую, песнями…

Во поле три тополя — по листку на каждом. Тополем быть холодно, а листочком — страшно.

Я с тридцатой осени стал и сам осенним, осенённым проседью первой и последней.

Стая журавлиная песенку крылатую жалобно курлыкает на груди заката.

Где ж ты, Песня главная? Золотая, где ты?! Здесь искать устал тебя, поищу на небе.

На Алексея Жидкова я тоже посмотреть успела. Поёт-то он на публике крайне редко. Но мне раз пять в этой жизни крупно повезло. Да еще и кассета у меня была до дыр заслушанная, запись с местного радио. Что же цепляло, до самых дыр-то?

Свобода. Летает поэт, под ногами земли не чувствует, ветром дышит, духом пламенеет, ну и ты невольно от искры отлетевшей загораешься, тоже в небо тянет — там, где ангелы, Жидковым прирученные. С ангелами дружить — это окрыляет.

Слово. У Алексея Жидкова слово — это дело. Ювелир он словесный — работает над песней, как Данила-мастер над каменным цветком кружит. И вроде завораживает красота, но беспокойно что-то. У Жидкова текст, который глядя исподлобья произнести можно, с глазу на глаз, сосредоточенно. Там всё, как в подлинной литературе: ток возникает от столкновения жизни со смертью. Как протоиерей Андрей Ткачёв замечал, «когда жить незачем, но и умирать страшно; или — жить хочется, а смерть — на расстоянии вытянутой руки». И тут можно недоверчиво так усмехнуться: а у остальных, что ли, не так? Так да не так. Инструменты те же, краски те же, темы те же, а картины — другие, и не всегда такие, с отсветом Горнего мира:

Незыблемы основы — в начале было Слово… И неизбежно Словом всё завершится, но

пока над крышкой гроба, всегда очередного, произносить то Слово нам с вами не дано.

Мы трудимся, однако и свой узор без брака из тридцати трёх знаков пытаемся сложить.

При этом хочет каждый быть понятым, а также за тридцать три и даже за тридцать семь прожить.

(«В ожидании голубого шарика»)

Вообще, у меня сразу же сложилось впечатление, что творчество для Алексея Борисовича — крест больше, чем утешение. Причём тот самый крест, с которого снимают. Поэтому понятно, почему и концертов мало.

С одной стороны, ты пойди найди целый зал народа, кто с тобой мучиться два часа добровольно согласится. У нас же песни — это культурный отдых, милое времяпрепровождение, релакс в декорациях сценической площадки. Башлачёв на том свете, на этом — неизбежные, как похороны, «песни о главном». Любишь ли ты меня, «моя попытка №5»? А «№ 125»? Вместо ответа — затяжной рвотный спазм. Редко кому в голову придет, что песня — это не всегда колыбельная, сопровождающая летаргический сон, именуемый у кого-то по ошибке жизнью. Это прямое действие, требующее адекватного со-действия. Так говорил еще митрополит Антоний Сурожский: произведение искусства — это действие, «не результат длительных целенаправленных разработок, но действие, которое совершается за пределами всякого понимания, иногда даже сверх понимания и сознания самого создателя. И это требует сотворчества создателя и тех людей, которые увидят его произведение». В общем, от поэта — прозрение и труд, от зрителя — труд и прозрение. А не легкомысленное хихиканье: «Ну чё? А ничё так…»

А с другой стороны, «хроническому поэту» постоянно в контексте жизни-смерти душу рвать, душа кончится. Алексей Жидков уже 20 лет назад уставшим выглядел, а ему тогда где-то тридцать в паспортных данных мелькало. Да было от чего уставать: и время беспокойное, и песни наружу прорываются, как блокадники из кольца окружения, — и воодушевляют, и страшно.

Ты читала Коэльо, леденцы разгрызая. Над тобою кружилась моя тень без меня. Я ж метался без тени между краем и раем, между точек и строчек, в колокольчик глядя.

Там, в расколотой ноте, звон увидев хрустальный, сплюнув под ноги сизый замороженный крик, я тупыми зубами за улыбкой печальной разжевал онемевший бесполезный язык.

Говорить можно долго, но многословие скорее путает, чем объясняет. Лучше посидеть, помолчать да послушать то, что сегодня нам «Контактом» прибило к берегам бурлящей жизни — голос, прилетевший из прошлого века и, преодолевая условность времени, устремившийся — в вечность. Туда, где живут настоящие поэты. Хронические.