ОБ ОТНОШЕНИИ М. ЦВЕТАЕВОЙ К ДОЧЕРИ ИРИНЕ В СВЕТЕ УЧЕНИЯ СВ. ОТЦОВ

Тема эта это не простая, и в литературоведении, как я поняла, как следует не изучена, не озвучена внятно и отчетливо, не прокомментирована, не поставлена в контекст всей жизни Марины Цветаевой. Как-то выпадающая из контекста ее жизни. Темное какое-то дело. А потому у многих цветаеведов на нее - дружное табу. То есть тема-то есть, но углубляться нее не стоит.

Однако без того, чтобы не поставить эту тему в правильный контекст - контекст всей жизни Марины Цветаевой - того, что с ней происходило и произошло, на мой взгляд, не понять.

Недавно, размышляя над предположением, высказанным кем-то на одном цветаевском форуме, о том, что, быть может, Цветаева устала искать в людях "среди бездарных копий оригинал" (выражаясь словами другой поэтессы) и как-то незаметно для себя включила в число бездарностей бедную младшую дочь Ирину, умершую, в конце концов, в приюте от голода и тоски, я наткнулась в Записных книжках Цветаевой на любопытный текст.

В приют Ирина попала не по вине Цветаевой - отдавая детей в приют в голодный постреволюционный 1919 год, мать надеялась спасти детей от голода, - а вышло все с точностью до наоборот: приют оказался прибежищем нечестных на руку людей, которым не было никакого дела до "человеческого материала".

И все-таки и сама Цветаева осознавала, что смерть Ирины наступила также и из-за нехватки ее материнской любви, которая практически отсутствовала. "История Ирининой жизни и смерти:

На одного маленького ребенка в мире не хватило любви", - написала Цветаева в Записных книжках.

Но меня сейчас интересует другая ее запись - она более ранняя, сделанная еще при жизни дочери:

" Вы любите детей? - Нет.-

Могла бы прибавить: "не всех, так же, как людей, таких, которые" и т.д.

Могла бы - думая об 11-летнем мальчике Османе в Гурзуфе, о "Сердце Аnnе" Бромлей и о себе в детстве - сказать "да".

Но зная, как другие говорят это "да" - определенно говорю: "нет".

_________

Не люблю (не моя стихия) детей, простонародья (солдатик на Казанском вокзале!), пластических искусств, деревенской жизни, семьи.

_________

Моя стихия - всё, встающее от музыки. А от музыки не встают ни дети, ни простонародье, ни пласт<ические> искусства, ни деревенская жизнь, ни семья.

_________

Куда пропадает Алина прекрасная душа, когда она бегает по двору с палкой, крича: Ва-ва-ва-ва-ва!

_________

Почему я люблю веселящихся собак и НЕ ЛЮБЛЮ (не выношу) веселящихся детей?'

_________

Детское веселье - не звериное. Душа у животного - подарок, от ребенка (человека) я ее требую и, когда не получаю, ненавижу ребенка.

_________

Люблю (выношу) зверя в ребенке - в прыжках, движениях, криках, но когда этот зверь переходит в область слова (что уже нелепо, ибо зверь бессловесен) - получается глупость, идиотизм, отвращение.

_________

Зверь тем лучше человека, что никогда не вульгарен.

Когда Аля с детьми, она глупа, бездарна, бездушна, и я страдаю, чувствуя отвращение, чуждость, никак не могу любить."

Цветаева полагала, что человек уже рождается готовым - с готовой душой, серьезным и ответственным уже с пеленок - такой, какой была она сама. И она требовала с детей, как с самой себя. Не учитывая того, что дети могут быть разные и развиваться по-разному. Что душа может захлопываться от того, что ее неумеренно и несвоевременно требуют. Можно сказать, что у Цветаевой был грех гордыни в высокой степени. Был грех чрезмерности.

Ирину она, по-видимому, забросила, как ребенка "бездушного" и потому ненужного. Не потрудившись, как следует, над его душой.

Дело в том, что отношение Цветаевой к детям и вообще к детству было совершенно особым. Она не любила так называемых обыкновенных детей (и людей, дети и взрослые стояли тут у нее на одной планке), но любила в тех, в ком находила - божественную детскость души, внутреннее измерение, которое ощущала, как Психею, называла - Психеей. "Что я делаю на свете? - Слушаю свою душу. - В мире ограниченное количество душ и неограниченное количество тел". И это имеет прямое отношение к евангельскому: "Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете, как дети, не войдете в Царство Небесное" (Евг. от Мф -- 18:3).".

Так, например, в тех же Записных книжках можно встретить записи такого вот рода: "Дети - м<ожет> б<ыть> я когда-нибудь уж это записала - должны расти в церковном саду. Тут же розы, тут же игры, тут же - на 5 минут с разбега - Тишина. Глубина, - Вечность".

Показательно, что Цветаева ставит дневники старшей, одаренной не по годам дочери Али выше своих стихов, они ей дороже, как свидетельствует другая цветаевская запись.

А вот главная запись: ". Аля - гений Души".

Гениальный ребенок в понимании Цветаевой - это практически ребенок-Душа.

Поэтому Цветаева и не видела, не чувствовала своей вины, не чувствовала безвкусицы (а чувство нравственного вкуса у Цветаевой бесподобно), когда писала о своей младшей, неразвитой умственно и душевно - на самом деле, отстававшей в развитии - девочке, что та "глупенькая". И считала себя вправе "не чувствовать с ней связи", замечательно путая следствие и причину.

По ее представлениям, Ирина была "бездушной", лишенной природного дара Души, из породы "неограниченного количества тел". Не способной попасть в такт с матерью -"голой душой".

В этом своем представлении Цветаева так утверждена, что без зазрения совести рассыпает там и сям по Записным книжкам раздражительно-саркастические замечания о том, что Ирина вечно голодна или того хуже - много, жадно ест. "Я помню, как представляла себе сон Ирины: она стоит одна, а с неба падают корки, такие большие и толстые, что она не может их разгрызть. Так как ей досадно, она злится".

Такие записи - о живущем впроголодь ребенке - читателей буквально шокируют и даже отвращают от поэзии Цветаевой некоторых ее почитателей. Им трудно поверить, что Цветаеву раздражала не необходимость доставать для дочери хлеб, а то, что ребенок не помышляет о хлебе насущнейшем - Душе. Ведь ей самой, как и вечно щебечущей Але, от материальной жизни нужно было так мало. Они с Алей по природе ели мало, не любили есть. Отсюда хлеб превращается в какой-то бездуховный, запрещаемый себе хлеб, а душа черствеет и наливается раздражением. Поэтому не почитается за грех записать об Але и Ирине и такое: ""О, Марина! Знайте, вся моя душа останется здесь! - Вся. вся! - Я возьму с собой только кусочек души - для тоски!"

Все последние дни она писала мне письмо в тетрадку, а я старалась получше ее кормить, явно и без зазрения совести обделяя Ирину".

Любовь, по Цветаевой, есть понимание. Понимание есть любовь.

Нелюбовь к дочери она и сама объясняет как непонимание, не-проникновение в ее сущность. И когда смерть Ирины открывает ей глаза на все произошедшее, она спустя время записывает: "Ирина! Если есть небо, ты на небе, пойми и прости меня, бывшую тебе дурной матерью, не сумевшую перебороть неприязнь к твоей темной непонятной сущности.- Зачем ты пришла? - Голодать - "Ай дуду". ходить по кровати, трясти решетку, качаться, слушать окрики.

Странное-непонятное - таинственное существо, чуждое всем, никого не любившее - с такими прекрасными глазами! - в таком ужасном розовом платье!". И - в других местах: "И одна мысль - не мысль, а фраза, к<отор>ую я сама себе, растравляя, чуть ли не вслух, говорю:

- "Да уж если Ирина не захотела есть, значит уж смертная мука подошла".

" Ирина! Если ты была бы сейчас жива, я бы тебя кормила с утра до вечера - мы с Алей так мало едим! - Ирина, одно ты знаешь: что послала я тебя в приют не для того, чтобы избавиться, а п<отому> ч<то> пообещали рису и шоколада".

В благодатном свете святоотеческого учения снимаются все противоречия.