О природе смеха [В Зазыкин] (fb2) читать онлайн

Научно-издательский центр

Феномен смеха изучался философами, психологами, физиологами, этнографами, культурологами, сексологами. В последнее время он стал предметом внимания этологов. Происхождение смеха выводится ими из игрового поведения обезьян. «Согласно почти единодушному мнению этологов, — резюмирует А. Г. Козинцев, — смех как непроизвольная врожденная реакция, филогенетически восходит к ритуализованному сигналу миролюбия при игровой агрессии. » (Козинцев 2002а: 151).

Безусловно, теоретиков смеха всегда привлекало и исследование народной смеховой традиции. Особое место в ней занимает фольклор, прежде всего его эротическая часть. Как отмечал М. М. Бахтин, «народный смех, организующий все формы гротескного реализма, искони был связан с материально-телесным низом» (Бахтин 1990: 27). Однако печатные материалы по данной тематике — как сами фольклорные тексты, так и их разработки — долгое время довольно редко встречались в мировой литературе. В России же означенная тема находилась явно под спудом. За последние 15—20 лет ситуация кардинально изменилась. Публикации народного эроса теперь обычное дело, а некогда «terra incognita» активно исследуется под разными углами зрения.

Ознакомление с эротическими текстами показывает, что они не только зачастую выступают как смеховые, но нередко в них же производится и поведенческая оценка смеху. Иными словами, фольклор сам дает разного рода комментарий по вопросам смеха и веселья. Можно даже сказать, что в фольклоре заложена некая «концепция» смеха, отражающая народную точку зрения на данный феномен. Элементы этой «концепции» нам и предстоит рассмотреть. На нее же мы будем опираться в собственных размышлениях и выводах.

Для начала вспомним наиболее употребительные термины, которыми маркируется действие смеха в русском языке. На поверку оказывается, что их совсем немного. Самые распространенные — «смеяться», «хохотать», «хихикать», менее распространенные — «гоготать», «реготать», «ржать».

Очевидно, первую группу слов можно назвать «культурной», вторую — «природной».

Обычно человека, издающего звуки смеха-«ржания», сравнивают с лошадью: мужчину — с жеребцом, женщину — с кобылой. При «гоготе» («гоготании») возможно сравнение и с пернатыми, так как аналогичные звуки издают гуси, лебеди, куры и некоторые другие птицы. Ср.: «Курица гогочет, а петух молчит», «Это курам смех» (Даль 1880—1882/ΙΙ: 224). В Вятской губернии хохотуна, зубоскала называли «гагарой» (Там же/Ι: 339).

Логично предположить, что «природные» виды смеха являются архетипами для «культурных».

Попробуем теперь, насколько это возможно, изучить «природные» виды смеха. Сама их терминология подсказывает нам, что они должны находиться в пограничной полосе, на стыках между человеческими и животными проявлениями. Речь пойдет преимущественно о «ржании», хотя особой разницы между ним и «гоготом» или «реготом» нет. Обратимся к толковым словарям.

В.И. Даль так разъясняет значение интересующих нас терминов применительно к смеху:

• гоготать — «шумно хохотать, звонко, бешено смеяться» (Там же: 363);

• реготать — «юж. млрс. арх. хохотать заливаясь» (Там же/IV: 89);

• ржать — «необузданно хохотать, заливаться громким, резким хохотом» (Там же: 95).

Похожую интерпретацию мы находим в «Толковом словаре русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова:

• гоготать — «перен. шумно, резко хохотать (разг. фам.)» (ТСРЯ 1935-1940/I: 584);

• реготать — «(oбл.) громко смеяться, хохотать, орать» (ТСРЯ 1935—1940/III: 1314);

• ржать — «перен. громко, несдержанно смеяться (просторен, фам. неодобрит.)» (Там же: 1358).

Мало чем отличается от двух предыдущих толкований справка, которую дает «Словарь современного русского литературного языка»:

• гоготать — «в просторечии громко и грубо смеяться, хохотать» (ССРЛЯ 1948—1965/3: 199);

• реготать — «громко, несдержанно смеяться, хохотать» (Там же/12: 1110);

• ржать — «перен. просторен, громко, несдержанно смеяться, хохотать» (Там же: 1310).

Не выходит из рамок традиционного разъяснения и четырехтомный «Словарь русского языка» (М., 1981-1984):

• гоготать — «прост, громко, несдержанно смеяться; хохотать» (СлРЯ 1981—1984/I: 323);

• реготать — «прост, громко хохотать» (Там же/III: 694);

• ржать — «прост, громко, несдержанно хохотать» (Там же: 716).

Подведем итог. Прежде всего отметим, что все три «природных» вида смеха описываются практически одинаково. Ряд указанных в словарях характеристик совершенно справедлив относительно громкости звуков смеха. Сравним «гогот» и хохот. Согласный звук «г» имеет большую звонкость, чем «х», поэтому и звуковые каскады «га-га-га», «го-го-го», «ги-ги-ги» могут быть произнесены более гулко и раскатисто, чем «ха-ха-ха», «хо-хо-хо», «хи-хи-хи». Таким образом, в звуках смеха буква «г» принадлежит природе, а «х» — культуре. Обратим также внимание на следующие определения из приведенных выше словарных формулировок: «необузданно», «несдержанно», «резко», «грубо». Они подтверждают, что во время «ржания» или «гогота» человек находится вне рамок, заданных культурой. Тем не менее эти «животные» проявления все-таки толкуются словарями как смех, то есть как культурный феномен.

Вот в основном и всё то существенное, что мы обнаружили в толковых словарях об отличии смеха и хохота от «ржания» и «гогота».

Однако оказывается, что этим отличия далеко не исчерпываются. В недавно изданных материалах эротического фольклора, которые раньше никогда не публиковались в России, дается принципиально иное толкование «ржанию», когда такие звуки исходят от человека.

Начнем с одной из «заветных» сказок из собрания А.Н. Афанасьева. Называется она «Поп ржет как жеребец»:

В некотором селе жил-был поп, великой охотник до молодых баб: как только увидит, бывало, в окно, что мимо двора его идет молодка, — сейчас высунет голову и заржет по-жеребячьи. На том же селе жил один мужик, у которого жена была оченно хороша собой. И ходила она кажной день за водою мимо поповского двора; а поп только усмотрит ее — сейчас высунет в окно голову и заржет). Вот баба пришла домой и спрашивает у мужика:

— Муженек! Скажи, пожалуй, отчего это: иду я за водой мимо попова двора, а поп на всю улицу ржет по-жере6ячьи!

— Эх, дура баба! Это он тебя любить хочет). А ты смотри, как пойдешь за водой и станет поп ржать по-жеребячьи: «Иго-го!» — ты ему и сама заржи тонким голосом: «Иги-ги!» Он к тебе сейчас выскочит и попросится ночевать с тобой; ты его и замани; вот мы попа-то и обработаем: пусть не ржет по-жеребячьи! (Афанасьев 1997: 167—168).

Жена делает всё, как сказал муж. Далее действие разворачивается по сюжету с любовником, прячущимся в сундуке: поп выступает в роли незадачливого любовника. После ряда мытарств, которые приходится перенести попу, он перестает ржать по-жеребячьи (см.: Там же: 167—174).

Сюжет сказки, то, как именно мужик и его жена проучили попа, в данном случае для нас не представляет интереса. Остановимся на теме «ржания».

Итак, еще раз: как следует понимать «ржание» попа?

Согласно объяснению мужика это — знак полового желания. Предполагается, что поп ведет себя как жеребец, завидевший кобылу. Ржание жеребца в такой ситуации означает стремление к случке.

На подобной символике основана и задумка мужика относительно «ржания» его жены. Ответное «ржание» тоже означает половое желание и, следовательно, согласие на половой акт. Так это понял и поп, легко поддавшись на уловку.

Вернемся опять к словарям. Совершенно очевидно, что мы столкнулись с ситуацией филологической двусмысленности. В словарях о «ржании» говорится единственно как о смехе (пусть «необузданном» и «несдержанном»), нет даже упоминания о сексе. В приведенном же тексте как раз наоборот — оно трактуется только в сексуальном смысле, причем совершенно однозначно, а слово «смех» на протяжении всей сказки ни разу не произносится. Сказка к тому же так построена, что никакие дополнительные разъяснения, тем более словарные, и не требуются. И так всё ясно.

Вернее, ясно насчет секса, но не насчет смеха.

Так был ли смех? Если нет, то уж очень трудно представить человека, открыто выражающего свое половое желание указанным выше способом. Хотя, впрочем, перед нами — сказка.

А может быть, дело в другом — в том, что не каждый архаичный образ может быть адекватно воспринят человеком нашей эпохи? В. Я. Пропп, неоднократно обращавшийся к проблемам смеха, предупреждал: «Мы смеемся не так, как смеялись когда-то» (Пропп 1976: 179).

Скажем еще несколько слов о сказке. Создается впечатление, что она подтрунивает над слушателями (в данном случае — читателями), дразнит специально, намекает на что-то, но не говорит до конца. Возможно, в этом намеке и есть ее соль или скорее изюминка.

Тема «ржания» обыгрывается и в других сказках из указанного собрания и опять в аналогичном (сексуально^) ключе. В одном из вариантов темы поп предлагает пришедшей к нему на любовное свидание барыне: «Ну, матушка! Попробуем теперь по-жеребячьи». Та соглашается. «Поп поставил барыню на четвереньки, а сам разбежался на нее сзаду и ржет: ги-ги-ги!» (Афанасьев 1997: 392).

Подобного рода сцена есть в «заветной» сказке «Как не стыдно?» из собрания Н. Е. Ончукова. Жена изменяет мужу с побратимом: «Заголила жопу, стала к порогу, побратим штаны снял, бегат по избе и ржет по-жеребячьи: “Иго-го-го-го". А баба тонким голосом: “Ив-ив-ив-ив”» (Ончуков 1996: 107).

В «заветных» сказках вообще часто фигурируют эротические игры «животного» типа: «по-собачьи», «по-волчьи», «как козел козу ебет». Все эти игры представляли собой корпус «сзади», как правило, сопровождаемый голосовыми звуками, характерными для тех или иных животных (в зависимости от игры). Однако подобные действия можно расценивать и как реализацию под видом игр запретных или подспудных желаний. Видимо, людям также иногда хочется вести себя как животные. Отметим, что инициатором игр подобного рода в большинстве случаев выступал мужчина, а самой распространенной была игра «в лошадки». Это вытекает из эротических текстов, где данная игра называется также «по-кобыльи», «по-жеребячьи», «по-конски». Значит, мужчине хотелось в ряде случаев не только совершить корпус в его первородном виде, но при этом еще и «поржать».

Известна, кроме того, масса примеров, где «ржание» не связано с подобными играми и, следовательно, звучит ненамеренно, но снова — в ситуациях сексуального характера. Часто — при совокуплении.

В сказке «Гришка — Большой хуй» (собрание А. Н. Афанасьева) есть эпизод: «Легла барыня на диван, а Гришка взобрался на нее да так ее засупонил, что инда заржала — очень хорошо показалось!» (Афанасьев 1997: 375—376). В другой сказке («Чесалка») из того же собрания «ржет» действующее лицо — поп, тоже во время полового акта, но уже когда его стало «забирать» (Там же: 122).

«Ржут» при совокуплении герои од Ивана Баркова:

Мелашка вышла на свободную от лавок середину помещения и, согнувшись, уперлась руками в пол. Он подошел к ней, громко похлопал по мокрому ее заду с отливающей белизной упругой кожей и вдруг заржал как конь. От охватившего его вожделения лицо его налилось кровью, рот перекосился, дыхание стало громким, прерывистым, а полусогнутые колени дрожали. Плотно прижавшись к крутому заду девки, он снова заржал, но уже победно (Блуд на Руси 1997: 223).

Можно ли хотя бы в одном из этих примеров сказать о «ржании» как о смехе? Безусловно, нет.

«Ржание» упоминается в церковном документе при обличении языческих игр на Владимирском соборе 1274 года: «<. > вкупе мужи и жены, яко и кони вискають и ржуть, и скверну деють» (цит. по: Успенский 1994/2: 134).

Возможно, именно такая «скверна» изображена в приписываемой И. Баркову эротической поэме конца XVIII века:

Такое «двусмысленное» «ржание» — нередкое явление в фольклоре. Как правило, это относится к ситуациям с эротической окраской:

Алекс Флегон в книге «За пределами русских словарей» выделяет особый — «жеребячий» — смех. Он дает ему два толкования. Первое — в общепринятом смысле, как громкий смех, и второе — как «смех, вызванный похабными анекдотами» (Флегон 1993: 112). Вполне возможно, что основой для последнего толкования явилась следующая частушка:

В данном случае «ржание» третьего действующего лица, попа, — скорее смех от комичности увиденного. То, что он издает те же звуки, что и остальные, — «ржет», означает существование некой взаимосвязи между «ржанием» всех троих. Не будем забывать и об эротичности сцены.

Образ «ржущего» попа переходит из текстов архаического типа в более современные:

Любопытно, что «ржание» можно услышать и в бане — от парящихся вениками людей. Так они выражают свое удовольствие от данного процесса. Вероятно, нужно было слишком устояться народному мнению о сексуальном значении звуков «го-го-го», чтобы сочинить следующую загадку о бане — она относится к числу эротических:

Увы! В многочисленных фольклорных примерах «ржания» (хотя и не во всех) мы обнаруживаем его явно выраженную сексуальную подоплеку. Причем в ряде примеров «ржание» совершенно не предполагает смех (в современном значении данного слова), а только секс.

Теперь поразмышляем на следующую тему. Мог ли такой знаток русского языка, как В.И. Даль, не знать о сексуальной подоплеке слова «ржать»? Безусловно, нет. Он был прекрасно знаком с эротической частью фольклора. Собираясь передать А. Н. Афанасьеву в 1856 году свыше тысячи списков сказок, Даль писал: «В моем собрании много таких, которые печатать нельзя, а жаль — они очень забавны» (Афанасьев 1977:559). То же касается «заветных» пословиц, поговорок, скороговорок, загадок и т. д. Остается только сожалеть, что Даль не всегда мог высказаться надлежащим образом. Этнографическое отделение Русского географического общества, давая оценку «Толковому словарю», всё же не преминуло сделать замечание о желательности устраниться от нарекания, «что он помещает в словаре народного языка слова и речи, противные его духу и, следовательно, по-видимому, вымышленные или по крайней мере весьма сомнительного свойства» (Даль 1880—1882/ I: LXXXVI). Потребовалось почти полтора столетия (!), чтобы собранные Далем «Русские заветные пословицы и поговорки» были наконец напечатаны в России.

Интересное совпадение. В один и тот же год (1997) вместе с наиболее полным изданием «заветных» фольклорных материалов, собранных В. И. Далем и А. Н. Афанасьевым, выходит и очередной (22-й) выпуск «Словаря русского языка XI— ХVII вв.», который дает словам «рзати» и «ржати» двойное толкование: первое — «смеясь, издавать звуки, подобные конскому ржанию», и второе — «испытывать, проявлять чувственное влечение к кому-л.». Примеры, иллюстрирующие второе значение:

«Кождо на жену ближняго рзаше», XVI в.;

«Яко жребець некий. рзая», XVI в.;

«Азъ есмь, иже мирскыа къ мнихомъ посылааи. да. и яровиты рзати помышленми своими къ жене сътворю», ХІV-ХVІ вв. (СлРЯ ХІ-ХVII вв./22: 161) .

В данных выдержках из церковных документов мы уже находим почти тот же образ «ржания», что и в многочисленных фольклорных материалах, хотя язык примеров более сдержанный и скупой .

В чем ее суть, если говорить предельно кратко? С точки зрения ее воображаемого исполнителя, она выглядит примерно так: «игогочете» — значит «хочете». Получилась своего рода формула. На этом же представлении построена и сказка о «ржущем» попе: «ржет», потому что «любить хочет».

Правомерен вопрос: только ли для «ржания» характерна такая сексуальная подоплека и имеет ли она отношение к обычному смеху или хохоту?

Оказывается, имеет, хотя, возможно, и не в такой степени. Примером тому — совершенно аналогичная рифма о хохоте. Она фигурирует в эротическом фольклоре, например, в некоторых загадках:

Однако еще дальше идет неизвестный автор травестийной эротической поэмы «Душенька». Он проводит параллель между смехом и лаем собак во время «собачьей свадьбы» (правда, в данном случае указанная рифма уже не фигурирует):

Где же кончается это сближение? Лай преимущественно связан с агрессией, и половую значимость может приобретать только в периоды эструса самок. То есть формула «лает — хочет» работает лишь сравнительно небольшое число дней в году. В человеческом же обществе оба пола находятся в состоянии половой активности круглый год. А это значит, что для формулы «хохочет — хочет» нет временных ограничений.

И еще по поводу приведенных выше загадок — это довольно существенно. Во всех трех примерах женский персонаж хохочет — и таким образом показывает, каких именно действий «хочет» от персонажа мужского рода. Данное заключение нам пригодится при рассмотрении следующего широко известного фольклорного образа.

Редко кто хотя бы краем уха не слышал сказку про царевну Несмеяну. В. Я. Пропп посвятил ей специальную работу: «Ритуальный смех в фольклоре (По поводу сказки о Несмеяне)». Один из выводов, сделанных Проппом, — это сексуальная маркированность сказки: «Мы можем также с некоторой степенью вероятности ответить на вопрос, почему царевна не смеется, почему ее надо рассмешить, какую связь это имеет с супружеством и почему эта сказка сугубо сексуальна» (Пропп 1976: 204). Следует отметить, что по поводу секса в сказке Пропп пишет очень осторожно. Видимо, он должен был считаться со строгими нравами своего времени, отчего остается впечатление недосказанности.

Напомним кратко содержание сказки. У одного царя была красавица дочь, но никто не видел, чтобы она когда-либо смеялась. Царь решает отдать ее замуж только за того, кто сумеет Несмеяну рассмешить. Никому из женихов не удалось это сделать. В итоге царевну смешит главный герой сказки.

Более подробное ознакомление с сюжетом показывает, что нет единого способа рассмешить Несмеяну. Это вытекает из разных вариантов сказки. Видимо, каждая эпоха смешила царевну по-своему, а первоначальные методы уже затерялись в веках. Скорей всего, дело даже не в методах, то есть суть сказки не в этом.

Действительно, а почему было дано такое задание? Почему жених должен был именно рассмешить свою потенциальную половую партнершу? Будущий половой акт здесь напрямую связывается со способностью вызвать у женщины смех.

После всего, что мы уже знаем из фольклора о смехе, сказку можно истолковать следующим образом: рассмешить — значит вызвать половое желание. Предполагается, что Несмеяна — девушка, равнодушная к половой жизни, на языке психологии — фригидная. (В древности женская фригидность была, видимо, повальным явлением.) Следовательно, она не хочет вступать в брак и рожать потомков. Но это очень важно для ее отца: царю нужны наследники трона. Ведь не зря же в одном из вариантов сказки герой-дурак обращается к Несмеяне с приветствием: «Здрастуй, холодная пизда!» (Афанасьев 1997: 306). Это обращение задевает королевну (так в этом варианте): «А почем ты знаешь? Может, у меня пизда-то горячая!» (Там же).

В своем анализе сказки В. Я. Пропп делает упор на магическое значение смеха (об этом разговор впереди). Например, он пишет: «С одной стороны, царевну нужно просто рассмешить, с другой — ей нужен магически сильный супруг» (Пропп 1976:203).

На наш взгляд, основным качеством будущего супруга царевны должна быть мощная половая потенция, вызвать смех у заведомой «несмеяны» способен только «половой гигант». Интересно, что в «заветной» сказке «Работа хуем» именно дурак и оказывается таковым. Согласно одному из списков сказки он за одну-единственную ночь «отделывает» пятьдесят дочек короля (см.: Афанасьев 1997: 384— 385).

Данные сексологии показывают, что мужчина более, чем женщина, активен и возбудим в половом отношении (см.: Сексология 1994: 162). Исходя из такой посылки, а также и из фольклорных представлений о сексуальном значении смеха, сюжет сказки можно выразить следующей символикой: каждая женщина — это Несмеяна; претендент на «свадьбу»-коитус с ней — «жених»; «свадьба» состоится только в случае, если «жениху» удастся Несмеяну рассмешить.

Однако же параллель «рассмешить = сексуально возбудить» могла существовать как совершенно очевидная только на каком-то архаичном историческом уровне. В последующие эпохи происходит «окультуривание» смеха и расширение его функций. Сексуальность смеха от этого теряется или отходит на второй план. То же относится и к содержанию сказки — появляются ее новые, уже почти несексуальные варианты .

Заметим, однако, что и теперь, при попытке парня завязать знакомство с девушкой, довольно распространенной является фраза: «Девушка, а почему вы такая грустная?» Задавая подобный вопрос, парень как бы предлагает себя на роль «увеселителя».

В подавляющем количестве случаев знакомство начинается с шуток. Пошутить — значит сделать или сказать нечто такое, что вызывает смех.

В фольклоре же шутка часто носит сексуальную окраску и является включенной в сюжеты, напоминающие своими общими чертами сказку про Несмеяну: «<. > детина он был видной, зачал к хозяйке подбираться, шутить с нею всякие шуточки» (Афанасьев 1997: 229).

К сожалению, здесь не уточняется, что это были за «шуточки». В данном отношении более показательной является песня о девушке и гайдуке (зап. в 1832 г.). Начало песни таково:

Кстати говоря, «щупанье» женского пола мужским — широко распространенный способ «веселения» и в настоящее время. Главными объектами «щупанья» обычно являются «запретные» места — грудь, ягодицы, а иногда и вульва . Это вызывает у женщин смех и визг, если они расположены к таким шуткам. «Щупанью» и «хватаниям» родственны или даже идентичны «тисканье» и «лапанье».

Обратим внимание, что все перечисленные выше «запретные» места современная сексология относит к эрогенным зонам — участкам тела, стимуляция которых вызывает половое возбуждение. Так что «щупанье» вполне можно расценивать как подобную стимуляцию .

Из приведенных выше примеров вырисовывается следующий вывод. Одни из самых древних шуток — сексуальные. В условиях отсутствия развитой речи их роль выполняли действия мужчин, стимулировавшие половое возбуждение женщин, а также повышение степени возбуждения самих мужчин. Если женщины от подобных шуток «ржали»-смеялись, это означало, что им становилось «весело» и что шутки «принимались». Конечной целью шуток был половой акт, а сами они являлись своего рода методом настройки на половую близость.

Позднее к сексуальным шуткам-действиям прибавились вербальные шутки — тоже сексуальные. Если первые «веселили» путем раздражения эрогенных зон, то вторые — будоража слух и воображение .

Итак, во взаимоотношениях полов наиболее типичной смеховой ситуацией оказывается та, когда мужчина-«весельчак» старается рассмешить женщину-«несмеяну» . От того, насколько он сам находится в «веселом» состоянии, в немалой мере зависит судьба будущего смеха «несмеяны». А следовательно — и полового акта.

Существуют варианты. Например, женщине может быть «смёшно» почти сразу, но некоторое время она скрывает это от мужчины и, насколько возможно, сдерживает смех.

Л. В. Карасев в одной из своих работ о смехе использует выражение «смех согласия» и дает ему следующую характеристику:

Смех согласия — это тот самый смех, который Платонов назвал смехом «женихов и невест»: в нем слышится торжество обновляющейся и бездумно продолжающей себя жизни. Лучше всякой мифологии понятие о нем нам дают нескромные улыбки рубенсовских персонажей и феноменология ранней юности. Это смех майских вечеров и ночей, сохранивший свой древний эротический смысл до сегодняшних дней без всякой для себя потери. Он вечен так же, как вечна скрытая в нем тема будущего зачатия (Карасев 1996: 218).

Еще один пример рифмы «хохочет — хочет», но уже в другом преломлении. Это — строчки из уличной песни «о поручике и мадам»:

Обычно женщина, громко хохочущая в обществе, быстро оказывается в мужском окружении. Ведя себя подобным образом, она (иногда даже бессознательно) старается привлечь к себе внимание определенного мужчины (или вообще мужского окружения), и ее смех всегда носит в той или иной мере эротический подтекст.

И уже совершенно очевидно значение смеха женщины, когда она сама инициирует половой акт.

В этом отношении показательно поведение профессиональной жрицы любви — проститутки. Зазывая мужчину, она зачастую громко смеется и вообще ведет себя вызывающе-весело. Отсюда одна из ее характеристик: «женщина веселого поведения». Женский смех стал также постоянным атрибутом «веселого дома» — места, где всё крутится вокруг секса. Ср.:

Видимо, Церковь тоже рассматривала смех преимущественно под сексуальным углом зрения, иными словами — не видела особой разницы между ним и «ржанием».

Например, в сборнике «Правила святых (отец) о епитимьях» (XVI в.) фигурирует такой пункт:

«Грех есть рассмеяться или подмигнуть чужой жене с похотью. Епитимья — 2 дня, поклонов — по 7 на день» (А се грехи 1999: 48). Следуя требнику того же столетия, должно каяться в числе разных прегрешений «в смеянии многом и до слез, и плоти люблении. » (Там же: 93).

В первом случае образ смеха совершенно параллелен образу «ржания» в сказке о «ржущем» попе, во втором — смех и секс стоят рядом в списке грехов .

Помимо формулы-рифмы «хохочет — хочет» в фольклоре часто можно встретить еще одно сближение смехо-сексуального рода — «ебаться — смеяться»:

Люди, обладающие оргастической потенцией, никогда не разговаривают и не смеются во время полового акта. Я не говорю о нежных словах. Как разговор, так и смех указывают на нарушение способности отдаваться, которая является предпосылкой безраздельного погружения в поток чувства удовольствия (Райх 1997: 86).

Относительно данного спряжения можно сделать такое предположение. Все приведенные выше примеры не следует понимать буквально. То есть смеются не прямо во время совокупления, а вообще когда предаются любовным утехам.

Однако подобный ход мыслей не соответствует, например, следующему фольклорному образу (текст — из песенного сборника ХVIII века):

Еще пример — из Баркова, в данном случае речь идет уже именно о людях:

Когда девушка смеется или хихикает, она может продолжать обнимать или даже заниматься любовью. От юноши едва ли можно требовать подобной способности. Для него занятие любовью — дело сугубо серьезное. Во время работы ему не до свиста (Grotjahn 1957: 62).

Так или иначе, в данном случае мы сталкиваемся еще с одним сближением смеха и секса.

Частично смех при обнажении может быть объяснен как реакция на непристойный вид или ненормативное поведение. Однако дело, видимо, не только в этом.

Рассмотрим следующую частушку. Предполагается, что в ней речь идет о подглядывании за купающейся женщиной:

Из сопоставления обоих текстов следует: их истинной подоплекой является сексуальная озабоченность воображаемых исполнителей частушек, и смех в первой частушке эту озабоченность преимущественно и выражает. Вряд ли здесь вообще можно говорить о смехе как реакции на непристойный вид женщины — ведь она же купается. (Раньше часто купались голыми.)

Немаловажно и еще одно обстоятельство. Назначение данных частушек таково, что, будучи исполненными, они должны «развеселить» своих слушателей — через работу ума и воображения. Весь эротический фольклор носит в основном «раздевающий» характер, с одной стороны, и рассчитан на «веселье» — с другой.

Примечательно, что в смеховых фольклорных образах часто фигурирует грудь большого размера: «сиськи полпуда», «сиськи по пуду». Вероятно, такая грудь больше «смешит».

Тем не менее есть в теле органы и «посмешней». Десмонд Моррис отмечает, что самой «смешной» частью человеческого тела обычно считаются ягодицы (см.: Morris 1994: 237).

Безусловно, представление о «смешном» виде ягодиц тоже из области секса. Вид обнаженных женских ягодиц сильнее возбуждает мужчину, чем созерцание женской груди. Женщины хорошо знают о таком пристрастии мужчин. Форму ягодиц они стараются подчеркнуть обтягивающей одеждой или особой раскачивающейся походкой.

В русском народном языке самым распространенным словом для обозначения ягодиц является «жопа» . Подобно вышеуказанному зрительному восприятию ягодиц, это слово относится к числу самых «смешных».

Значительную роль в смехо-сексуальном образе ягодиц-«жопы» играют габариты. Предметом повышенного внимания является «большая жопа». На нее оглядываются (мужчины), ею восхищаются. Она становится объектом шуток и веселых замечаний, а иногда и местной достопримечательностью. Об особо больших «жопах» слагаются легенды — и тоже в смеховом плане. Становится очевидным, что, чем больше «жопа», тем она смешней и, вероятно, тем выше ее сексуальная притягательность.

Напомним теперь о том знаменательном факте, что изображение обнаженной женщины послужило когда-то толчком для возникновения такого жанра искусства, как скульптура. Палеолитические статуи и статуэтки женщин с чрезвычайно пышными формами — особенно выделены грудь и ягодицы — обнаружены в разных местах земного шара. Даже скорее не женщин, а женских тел, так как головы в этих изображениях только обозначены или отсутствуют вовсе . Любые другие сюжеты встречаются в архаической скульптуре гораздо реже. (По данному вопросу см. также: Зазыкин 1999: 82—84.)

Значит, обнаженное женское тело — вот что занимало в первую очередь воображение первобытных скульпторов. Это тело продолжает оставаться одним из главных объектов современного изобразительного искусства. Скульпторами же и художниками является по преимуществу сильная половина человечества.

В следующих двух примерах в поле зрения мужчины находится обнаженная женская вульва:

Как показывают фольклорные материалы, вульва — самое «смешное» место женского тела. Ср. поговорку: «Не смеши пизду, она и так смешная!» (Русский мат 1994: 212). Но дело, видимо, не только в том, что она выглядит «смешно». Из эротических загадок вытекает, что вульва сама может «улыбаться» и «смеяться» (и это предполагает усиление ее способности «смешить»):

«Улыбка» и «смех» вульвы могут быть истолкованы и как приоткрытое ее губ при половом возбуждении. (Об этой генитальной реакции см., напр.: Сосновский 2002: 97.)

Итак, смехо-сексуальную географию женского тела можно обозначить следующим образом: вульва — самое «смешное» место, далее следуют ягодицы — они территориально близки к вульве — и, наконец, грудь.

Но ведь выше уже отмечалось, что первенство в этом отношении принадлежит ягодицам?

Так что же все-таки «смешней»: вульва-«пизда» или ягодицы «жопа»?

Видимо, здесь необходимо учитывать следующее обстоятельство. Акцентированность внимания мужчины на полусферах женских ягодиц (ср.: «полушария, сулящие высшее блаженство» — Фукс 2001: 154) скорей всего — пережиток того древнего состояния, когда коитус «сзади» считался столь же естественным, как и преимущественное передвижение на четырех конечностях. Поза тела во время коитуса тогда мало чем отличалась от обычной позы тела, и вульва женщины всегда мыслилась находящейся с тыла. Поэтому визуальное представление мужского пола о женской вульве было неотъемлемо от выпуклостей ягодиц. Они как бы служили ее обрамлением. Никакой иной ракурс вида на вульву тогда не мог иметь места.

Считалось, что вульва находится сзади и располагается в нижней части ягодиц. Выражаясь языком используемых выше терминов (разумеется, в тот период еще не существовавших), это была своего рода «жопа» «пизда».

Вплоть до сегодняшних дней, стоит женщине нагнуться, как взгляд мужчины интуитивно устремляется на ее ягодицы. Но ведь в итоге не они — цель этого визуального поиска. Если женщина обнажена, мужской взгляд сосредоточивается на нижней части ее ягодиц, на расщелине между их выпуклостями. Мужчина ищет глазами сокровенную промежность. И если находит — «веселеет». Вульва выглядит в его глазах как нечто притягательное, зовущее его «улыбкой». И ему тоже становится «смешно» .

Поэтому есть основания полагать, что представление о ягодицах как самой «смешной» части человеческого тела (независимо от пола) обуславливается в основном связанным с ним территориально половым органом, в данном случае — вульвой. Она — «смеховой центр» женского тела: имеется в виду ее способность «смешить». Через вульву эта способность распространяется и на все женское тело. Оно выглядит «смешным».

Конечно, мужчина тогда «веселеет» или даже смеется и от вида женщины в одежде. Чаще это происходит с юношами. Что и говорить, если в момент наблюдения ветер вздует женщине юбку и обнажит ягодицы, радости наблюдателя не будет предела.

Здесь уместно сделать еще одно замечание. Там, где постоянно носят одежду, немалую роль при визуальном восприятии обнажения играют неожиданность и кратковременность зрелища. Как и описано выше, оно в ряде случаев открывается «вдруг» и длится несколько мгновений.

Итак, вид обнаженного женского тела «веселит» мужчину. Во время полового акта он тоже обычно стремится к максимальному обнажению женщины:

Женщины крайне редко подглядывают в подобных ситуациях.

Мужское обнаженное тело даже близко так не «смешно» в глазах женщин, как женское — в глазах мужчин. До пояса мужское тело вообще не «смешно». В какой-то мере «смешны» ягодицы, да и то частично, по аналогии с женскими.

Безусловно, однако, что «смешащими» свойствами в теле мужчины обладает его половой член. О том, что он способен женщину «развеселить», свидетельствует, например, следующий отрывок из «заветной» сказки «Стыдливая барыня»: «Лакей разделся и полез купаться. Она (барыня) увидела у него тот струмент, которым делают живых людей, затряслась от радости. » (Афанасьев 1997: 91). Понятно, что здесь речь идет о половом возбуждении. Если бы барыня не «затряслась от радости», а «заржала», то и в этом случае подоплека ее поведения была бы той же самой. Между прочим, купание в сказке закончилось половым актом — «насилу оба из воды вылезли» (Там же).

Существует множество примеров того, когда обнажение пениса вызывает у окружающих смеховую реакцию:

Конечно, здесь, как и во многих случаях смеха при заголении, смеховая реакция носит комплексный характер. Одна ее составляющая безусловно связана с нарушением нормы. Возможно, это даже и основная составляющая, но не самая архаичная.

Обратим внимание, что в фольклоре обнажение пениса нередко представляется как шутка, «Был-жил портной, — говорится в сказке “Волшебное кольцо”, — у него было такое волшебное кольцо: как наденешь на палец, так хуй и выростит! Случилось ему работать у одной барыни, а он был такой весельчак да шутник: когда спать ложился, никогда своего хуя не закрывал. Вот эта барыня увидала, что у него хуй оченно велик, позадорилась на эдакую сбрую и позвала его к себе» (Там же: 83).

Мы уже видели выше, что и другие архаичные шутки ставили своей целью половое возбуждение женщин. Видимо, в разряд шуток когда-то входило — а позднее уже нет — беганье за девушками с обнаженным пенисом: «Какие тут шутки: вынувши хуй да за девками гоняться» (Там же: 493) .

Отчасти похожая ситуация изображена в следующей частушке:

Характерно, что демонстрация эрегированного пениса — элемент ухаживания у обезьян шимпанзе. Сексуально возбужденный самец приближается к находящейся в эструсе самке и садится неподалеку от нее, выпрямив спину и широко расставив ноги, так что эрекция его полового члена становится ясно видимой. Длинный тонкий пенис самца имеет розовый цвет и отчетливо выделяется на общем фоне темных волос. Иногда самец покачивает пенисом, тем самым привлекая к нему внимание (см.: de Waal 1998: 153).

Итак, за всеми случаями смеха при обнажении пениса стоит, на наш взгляд, одна общая архетипичная ситуация: мужчина демонстрирует эрегированный пенис женщине, чтобы та видела, что он сексуально возбужден. Это своего рода приглашение к половому акту. Кроме того, он рассчитывает подобным образом возбудить и ее. Звуки «го-го-го», исходящие в таком случае от женщины, — знак предвкушаемого удовольствия. Они сигнализируют, что «шутка принята».

Согласно О. М. Фрейденберг, «показывается рождающий орган, и это сопровождается действом смеха; впоследствии, однако, начинает казаться, что смешон этот орган сам по себе» (Фрейденберг 1997: 103). В фольклоре есть ряд выражений, из которых следует, что пенис (как и вульва) имеет смешной вид: «Не смейся (баба) над хуем: хуй тоже крещеное тело» (Афанасьев 1997: 497); «Ты не плачь, не горюй, посмотри намой хуй» (Флегон 1993: 380). Из последнего выражения можно вдобавок сделать вывод, что пенис обладает особой бодрящей энергетикой и, видимо, опять-таки — в большей мере, когда он «весел»-эрегирован. Ср. также:

Бывают, однако, ситуации, когда обнажение полового члена (как, впрочем, и выставление пальца) уже изначально не рассчитано на смеховую реакцию. Например, демонстрация пениса с покачиванием его из стороны в сторону и часто со словами «выкуси», «пососи» является жестом, означающим агрессивные намерения. Аналогичное, то есть агрессивное, значение имеет фраза «я тебя выебу». Очевидно, расчет в данном случае делается на испуг противника (ср.: «брать на испуг»). Как же реагирует на это противник (обычно — мужчина)? Если пугается, то — ретируется. Но может поступить и наоборот. Подобные действия возбуждают противника, и он сам приходит в ярость. (Характерно, что это последнее слово обозначает как гнев, так и половое возбуждение.) Противник может даже и «заржать», но в данной ситуации уже от злобы, разъяренности. Таким образом, демонстрация пениса способна привести опять же к телесному контакту — драке