«Дед Петр и зайцы» Петра Мамонова в ЦДХ

То, что я не видела в 80-е Петра Мамонова вживую, считаю большой личной драмой. Когда он концертировал в Москве, я с семейством сидела в деревне, теперь вот наоборот. В театре Станиславского я видела его когда-то давно – не запомнилось. Но недавно я его увидела, это случилось.

В Москве был международный фестиваль Solo, и мы с молодыми коллегами из сферы современного искусства собирались сходить на анонсированного Боба Уилсона, известного театрального режиссера, художника и куратора. Это он с техническим оснащением межпланетной космической станции и командой ему под стать делал выставку «Русское безумие» в Валенсии. Однако мы обиделись на цены, передумали (что мы, Боба Уилсона не знаем!) и пошли только на Петра Николаевича и зайцев. Никаких зайцев, кроме нас, там, естественно, не было. Это нас «дед Петр» спасал из жизненных разливанных потоков, уже не окормляя совместными с отцом Димитрием Смирновым проповедями, но прямым действием, практически за шкирку – и к себе в лодку. Был там один ежик, и один раз кошка пробежала. Из животных, кажется, все. А в основном, мы и Петр Мамонов.

Зрители сначала очень тихо сидели и стояли вдоль стен, а потом хохотали и хлопали, как умалишенные. А он около часу на одном мамоновском аккорде демонстрировал то, что называют мамоновским ритмом, и говорил нам свой небывалый мамоновский рэп. Сам он присутствовал сразу в трех ипостасях: электронное изображение, живой Мамонов и подвижные тени живого Мамонова. Электронных Мамоновых было двое, и оба, конечно, играли на гитарах – соло и бас – все тот же аккорд. Один, заметно бодрился и напоминал молодого Петю, другой, басист, более сдержанный, через час игры неловко, как-то наискосок вознесся к электронным небесам. Но к тому моменту, если прямо на сцене у живого Мамонова выросли б крылья, никто из нас, плачущих там и хохочущих, глазом бы не моргнул. Петр Николаич все это чувствовал – крылья-не-крылья, но декоративное шаманское облачение он на себя надевал и довольно долго стоял в нем, подсвеченный снизу красным светом. Облачение (бумажное, кажется) развевалось на искусственном ветру.

Бывший бесноватый и безбашенный Петр Мамонов к 62 годам научился аккуратно обращаться со своей уникальной энергией, немереной и неизбывной внутренней свободой, а также с нашей бандерложной тягой к ним. Он больше не поет старых песен про баб и люляки, про блестящих мух, толстых, как пряники, и про то, как он любил бумажные цветы… Поет теперь про Золушек, что любят работать с золой, про то, что в тюрьме сразу попадаешь внутрь народа, про стариков и про женские волосы на ветру.

Если говорить о текстах, то новые песни и новый драйв тоньше и саркастичнее. Теперь ему достаточно вовремя сказать «пальто» или «голубое пластмассовое ведро», чтоб народ зашелся в экстазе. Достаточно сказать в зал «спасибо, любовь моя!» или «спасибо, москвичи!», чтобы все закричали в ответ. Уже достаточно не выкомаривать невозможные па, а просто принять позу, в которую жизнь время от времени ставит-скрючивает человека, ему ли, не один раз пережившему клиническую смерть, не знать, какие позы бывают.

Лучшая из них – поза Хейдрика с копьем. (Если это конунг Хейдриг, проклятый богом Одином, то, по идее, в его руке должен быть меч Тюрфинг, хотя это не важно. Может, я вообще не расслышала, и это какой-нибудь Гейдрих с копьем). Героическая поза Дон Кихота, который лихо бросает свое копье, и оно с шумом приземляется рядом, за кулисой. Хорош и Лыжник. Неожиданно возникнув в конце одной из песен, это слово заставило Мамонова по-стариковски, но задорно прошаркать по сцене – непокоренный! Не знаю, что «лыжник» значил раньше в его системе знаков и ценностей, но что-то явно значил – видела в записи старого концерта, как неожиданно мелькнули на сцене лыжи.

Если говорить о музыке, то Петр Николаевич во второй час спектакля, когда вышел к нам разодетый, как Элвис, в светло-синем костюме, расшитом рубинами и смарагдами в кулак величиной, он так «урезал» на акустической гитаре, что я отказываюсь понимать, как это вообще возможно…

Мне легко любить Петра Мамонова – я так хорошо знаю его время. К тому же, он так напоминает мне обоих мужей, внешне, ростом, заиканием, стихами про мух, гитарой, энергией, пьянством-наркотиками, богоискательством-богостроительством. (Нет-нет, с мужьями тоже все уже в порядке, все у них хорошо). Но ведь его любят и совсем молодые и совсем немолодые люди, вот что удивительно. Выходит, дорогой наш Петр Николаевич, и на воле можно попасть вглубь народа (знать бы еще, что такое этот народ). По мне, Мамонов – гений, просто гений, Моцарт моего времени, чудом сумевший дожить до старости. Лыжник.

Вообще-то я не только о любви к Мамонову хотела сказать, но и о современном искусстве. То, что «концерты» Мамонова имеют отношение к жанру перформанса, вряд ли кого удивит. Современный театр иногда трудно отличим от искусства перформанса. Оба заметно мутируют в сторону друг друга (этим мутациям в Москве посвящена специальная программа «Человек.doc» в театре «Практика»). И то, что язык видеоряда, на фоне которого все у Мамонова происходит, имеет прямое отношение к видеоарту – тоже не новость. Удивительно другое. Еще недавно считалось, что языки современного искусства – заумь и сектантство, а сегодня они стремительно быстро становятся удобными и доступными языками для всех, кому есть что сказать. В едином пространстве своего спектакля Мамонов легко уживается с собственными видеоизображениями и тенями. Но еще удивительнее, как Петр Мамонов, поэт, музыкант, артист, проповедник, шоумен и просто человек, уже несколько десятилетий размывает дистанцию между всеми своими воплощениями, не давая ей размыться. Если это не выверенная стратегия современного художника, тогда чудо.