7 историй о любви: выбираем, что почитать по отрывкам из книг

Что выбрать: современного автора или перечитать классику? Увлекательную фантастику, добрую сказку или тонкую психологическую драму? Иногда по обложке сложно понять, что действительно придется по душе. Мы предлагаем почитать отрывок и определиться с предпочтением.

Тилли Коул «Тысяча поцелуев, которые невозможно забыть»

О чем:

Действие книги происходит в США. Руне и Поппи встретились, когда были еще детьми. Со временем детская привязанность превратилась в глубокое чувство. Детьми они пообещали, что все их поцелуи будут принадлежать друг другу. Умирает бабушка Поппи и завещает внучке банку, наполненную розовыми бумажными сердечками. Эту банку Поппи должна наполнить самыми особенными и незабываемыми поцелуями, а на каждом бумажном сердечке записывать, когда этот поцелуй случился.

Проходит много лет, герои уже подростки. По работе отец Руне должен вернуться в родную Норвегию, Руне приходится уезжать с ним. Парень в отчаянии, что вынужден на целых три года оставить возлюбленную.

Когда Руне наконец снова возвращается в Джорджию к Поппе, в голове у него только одна мысль. Почему девушка, которая завладела не только его сердцем, но и душой, которая обещала его ждать вечно, вдруг перестала отвечать на письма и звонки?

Отрывок из книги:

Какое-то время мы сидели молча, потом Руне спросил:

— А для чего эта банка? Что там внутри?

Я убрала руку, взяла банку и подняла повыше.

— Новое приключение от моей бабули. Путешествие на всю жизнь.

Брови у Руне поползли вниз, а длинные блондинистые волосы упали на глаза. Я откинула их назад, и он улыбнулся. В школе все девочки хотели, чтобы он улыбался им так, – они сами мне говорили. А я говорила им, что никто из них ни одной улыбки не получит; Руне – мой лучший друг, и делить его с ним я не собираюсь.

Руне показал на банку.

— Помнишь, какие у бабули были самые любимые воспоминания? Я тебе рассказывала.

Руне задумался, даже лоб наморщил, а потом сказал:

— Поцелуи твоего дедушки?

Я кивнула и сорвала со свисающей низко ветки бледно-розовый вишневый лепесток. Вишневые лепестки бабуля любила больше всего. Любила потому, что они не живут долго. Она говорила, что самое лучшее, самое красивое никогда не задерживается надолго. Говорила, что цветок вишни слишком прекрасен, чтобы продержаться целый год. Что он потому и особенный, что его век недолог. Как самурай – изысканная красота и быстрая смерть. Я не совсем понимала, что это значит, но бабуля говорила, что я пойму, когда стану старше.

Наверное, она была права. Бабуля не была старой и уходила молодой – так по крайней мере говорил папа. Может быть, поэтому ей так нравился цветок вишни. Потому что она сама была такой же.

Я подняла голову.

— Так что? Дедушкины поцелуи были ее самым лучшим воспоминанием?

— Да, – ответила я и разжала пальцы. Лепесток упал на землю. — Все поцелуи, от которых ее сердце почти разрывалось. Бабуля говорила, что его поцелуи – это самое лучшее, что только есть на свете. Потому что вот так сильно он любил ее. Вот так сильно ею дорожил. И она нравилась ему за то, что была именно такой.

Руне сердито посмотрел на банку и фыркнул.

— Все равно не понимаю.

Он вытянул губы и скривился, а я рассмеялась. У него были красивые губы – полные, бантиком. Я открыла банку, достала розовое бумажное сердечко, на котором ничего не было написано, и показала Руне.

— Вот это – пустой поцелуй. — Я показала на банку. — Бабуля сказала мне собрать за всю жизнь тысячу поцелуев. — Я положила сердечко в банку и взяла Руне за руку. — Это новое приключение. Собрать, прежде чем я умру, тысячу поцелуев от моей половинки.

— Что… как… Поппи? Не понимаю! — В его голосе зазвучали злые нотки. Руне мог быть злым, когда хотел.

Я достала из кармана ручку.

— Когда мальчик, которого я люблю, поцелует меня так, что сердце почти что разорвется, я должна буду написать все подробности на одном из сердечек. И потом, когда я стану старенькой и седой и захочу рассказать обо всем своим внукам, я вспомню эти особенные поцелуи. И того, кто подарил их мне.

Меня как будто подбросило.

— Вот чего хотела от меня бабуля! — Охваченная волнением, я вскочила. — Значит, начать нужно уже скоро! Я должна сделать это ради нее.

Руне тоже вскочил. И в то же мгновение сорванные порывом ветра мимо нас пролетели, кружась, розовые лепестки. Я улыбнулась. А вот Руне не улыбался. Нет, он как будто взбесился.

— Так ты будешь целоваться с мальчиком ради своей банки? С кем-то особенным? С тем, кого любишь? — спрашивал он.

— Тысяча поцелуев! Тысяча!

Руне покачал головой и надул губы.

— НЕТ! — проревел он.

И мне стало не до улыбок.

— Что? — спросила я.

Он шагнул ко мне, упрямо качая головой.

— Нет! Не хочу, чтобы ты целовала кого-то ради этой своей банки! Нет и нет! Не бывать этому!

Руне не дал мне ничего сказать и схватил за руку.

— Ты – мой лучший друг. — Он выпятил грудь и потянул меня к себе. — Не хочу, чтобы ты целовалась с мальчишками!

— Но так надо, – объяснила я, показывая на банку. — Это мое приключение. Тысяча поцелуев – это очень много. Очень-очень! И ты все равно будешь моим лучшим другом. Никто другой не будет столько значить для меня, как ты, глупенький.

Руне посмотрел на меня в упор. Потом перевел взгляд на банку. В груди снова появилась боль – было видно, что ему это не нравится. Он опять мрачнел, хмурился и злился.

Я шагнула к моему лучшему другу. Он смотрел прямо мне в глаза, не отрываясь.

— Поппимин… — произнес он своим жестким, сильным голосом. — Поппимин! Это значит моя Поппи. Вместе навсегда, на веки вечные. Ты – МОЯ ПОППИ!

Я открыла рот. Я хотела крикнуть, возразить, сказать, что мне нужно начать это приключение. Но тут Руне вдруг наклонился и прижал свои губы к моим губам.

И я замерла. Я чувствовала его губы на моих губах и не могла пошевелиться. Они были теплые. От него пахло корицей. Ветер бросил его длинные волосы мне на щеки, и у меня защекотало в носу.

Руне отстранился, но не отступил. Я попыталась дышать, но в груди вдруг стало легко, как будто ее наполнило пухом. И сердце застучало быстро-быстро. Так быстро, что я прижала руку, чтобы почувствовать, как оно трепещет под ладонью.

— Руне, – прошептала я и подняла руку, чтобы дотронуться до его губ. Он не сводил с меня глаз. Моргнул. Раз и еще раз. Мои пальцы коснулись его губ.

— Ты меня поцеловал, – ошеломленно прошептала я. Он сжал мою ладонь. Мы стояли, держась за руки.

— Я дам тебе тысячу поцелуев. Всю тысячу. Никто и никогда не будет целовать тебя, кроме меня.

Я вгляделась в его глаза. Сердце все стучало и стучало.

— Это целая вечность. Чтобы никто другой меня не целовал, мы должны быть вместе. Всегда, на веки вечные!

Руне кивнул, а потом улыбнулся. Улыбался он нечасто. Обычно только ухмылялся или скалился. И зря. Улыбка так его красила.

— Знаю. Потому что мы вместе навсегда. На веки вечные, помнишь?

Я медленно кивнула, а потом, глядя на него исподлобья, спросила:

— Так ты дашь мне все мои поцелуи? Столько, что их хватит, чтобы заполнить целую банку?

Руне снова улыбнулся.

— Все. Мы заполним всю банку и даже больше. Мы соберем намного больше тысячи.

Уф! Чуть не забыла! Я высвободила руку, достала ручку и сняла крышку. Потом вынула чистое бумажное сердечко, села и начала писать. Руне опустился рядом на колени и положил руку мне на локоть.

Я удивленно посмотрела на него. Он сглотнул, убрал за ухо прядь волос.

— Ты… когда… когда я поцеловал тебя… твое сердце… оно едва не разорвалось? Ты ведь сама сказала, что в банку надо складывать только самые-самые, особенные поцелуи. — Щеки его вспыхнули, словно от огня, и он смущенно потупился.

Ни секунды не задумываясь, я подалась вперед и обняла моего лучшего друга за шею. Я прижалась щекой к его груди и затаила дыхание, слушая его сердце.

Оно билось так же быстро, как мое.

— Да, так все и было. Особеннее не бывает.

Я почувствовала, как он улыбается, и отстранилась. Села, поджав ноги, положила розовое сердечко на крышку и взяла ручку. Руне уселся рядом в такой же позе.

— Что напишешь? — спросил он. Я постучала ручкой по губе. Задумалась. Потом выпрямилась и, наклонившись вперед, написала:

В вишневой роще.

Мое сердце едва не разорвалось.

На следующей странице вы сможете почитать отрывок из книги Холли Смейл «Гик навсегда» – переходите.

Холли Смейл «Гик навсегда»

О чем:

Гарриет Мэннерс – неловкая, нескладная девушка, которая еще к тому же и гик. Она знает кучу фактов обо всем на свете и сыпет ими, стараясь скрыть свое смущение. У нее пара лучших друзей, которым она предана всей душой. А еще у нее есть любовь всей ее жизни, умопомрачительный красавец Ник, который какое-то время работал фотомоделью, как и она. Но сейчас он оставил карьеру и вернулся домой, в Австралию, чтобы получить образование и заняться наконец любимым делом – серфингом. Возлюбленные расстались. Гарриет считает, что уже выкинула Ника из головы, но на самом деле она до сих пор не может его забыть. Под кроватью у девушки хранится коробка памяти, куда сложены вещественные свидетельства их минувшего счастья.

В книге «Гик навсегда» судьба приводит Гарриет в Австралию. Девушка понимает, что она просто не может не увидеть Ника снова. Но дело осложняется тем, что Гарриет не знает, где тот живет.

Отрывок из книги:

Позади меня раздается громкий хруст веток, и я резко оборачиваюсь.

Из темноты в черном костюме и белой рубашке с черным галстуком, держа в руке большой белый фонарь, появляется Ник.

Иногда кажется, что в мире недостаточно слов.

Но иногда их вполне хватает.

Он окидывает взглядом вечеринку, потом улыбается и выключает свой фонарь.

— И, судя по всему, сильно опоздал. Извини. Хотя это не совсем то, чего я ожидал. — Он смотрит на свой траурный костюм. — Конечно же.

Потом он снимает галстук и пиджак и садится на плед рядом со мной.

— Вот, держи, – говорю я, протягивая ему большой и пушистый лаймово-зеленый шарф, который кто-то бросил около меня во время танца. — Тут существуют дресс-код и цветовые правила, и их нужно соблюдать.

Улыбнувшись и склонив голову набок, он повязывает шарф вокруг шеи.

— Очевидно, я не совсем правильно понял указания, – с кривой усмешкой объясняет Ник. — Или совершенно бездарно воспользовался компасом. К тому же я плоховато умею ориентироваться в лесу впотьмах, хотя примерно в миле отсюда есть мелкий пруд, который я теперь очень хорошо знаю.

Он поднимает брови и указывает на толстый слой ила, которым облеплена нижняя часть его черных брюк.

— А я тебе говорила, что быть герлскаутом с сертификатом проводника очень полезно.

— Знаю, – ухмыляется он, – но меня не приняли бы в герлскауты.

Потом в течение нескольких минут сидим молча, и оранжевые отсветы пламени играют на наших лицах. Это молчание, в котором можно угнездиться и завернуться в него, если вы хотите найти комфорт в молчании.

Наконец Ник откашливается.

— Гарриет, – тихо произносит он. — Ты разбила мне сердце.

Я поворачиваюсь к нему, моргая от света костра.

— Я хотел сказать именно это, – продолжает он, в то время как я неотрывно смотрю на него. — В ту ночь на Бруклинском мосту… я думал, что мне нужно вернуться домой, но, когда я оказался дома, я мог думать только о тебе и ни о чем больше. А когда ты не ответила на мое письмо, я… — Он делает паузу. — Я очень переживал из-за этого.

— Очень переживал. Мои друзья и родные сходили с ума от тревоги за меня. Целых шесть месяцев.

— Работа в дайвинге должна была отвлечь меня от всего этого, – поспешно продолжает он. — Но потом ты вдруг появилась, изображая под водой дискотечные па и едва не утонув у меня на глазах.

Я жарко краснею. Он это видел?

— Именно так, – с кривой улыбкой возражает он. — Когда я вижу Танец Гарриет, я не могу его не опознать. Я испугался и потому рассердился, мне было горько, я ничего не понимал. Но потом ты сказала мне про Джаспера, и все обрело смысл. Я понял, что прошлой осенью ты не ответила мне, потому что твоя жизнь не стояла на месте.

Подняв взгляд, я смотрю на Джаспера, который по-прежнему беседует с мексиканцем по другую сторону костра.

И я внезапно вспоминаю…

Шесть месяцев я носила с собой коробку, в которую спрятала все, что было Ником; я делала все, чтобы забыть его; я просыпалась в слезах и засыпала в слезах; я прогоняла прочь все мысли о нем, отбивалась от этих мыслей изо всех сил, чтобы все это больше не смогло сломить меня.

До меня не доходило, что его это тоже может сломить.

— Все было совсем не так, – говорю я, когда Джаспер на мгновение смотрит на нас, а потом возвращается к разговору. — Мы с Джаспером…

— Знаю, – прерывает меня Ник. — Нэт написала мне эсэмэску перед самым показом у Юки. И еще она сказала мне, что, если я опять хоть раз причиню тебе боль, она оторвет мне голову.

Широко распахнутыми глазами я оглядываюсь на свою лучшую подругу, которая прячется под огромным дубом, притворяясь, будто вовсе не смотрит на нас.

Вот ведь хитрая мартышка!

— Но откуда она взяла твой…

— У Уилбура, – улыбается Ник. — Он, как всегда, неисправимый романтик.

Теперь я вижу своего агента, стоящего поодаль вместе с Рин и Тоби. Тоби показывает мне вскинутый большой палец, Уилбур приподнимает воображаемую шляпу, а Рин изображает из ладоней сердечко.

— Я пытаюсь сказать вот что, – тихо продолжает Ник. — Ты была рядом со мной, когда думала, что мне это нужно. И теперь… я рядом с тобой. Ради тебя.

В горле у меня встает комок, настолько огромный, что я не могу дышать.

После стольких месяцев у меня наконец-то вырывается правда, которую я так долго скрывала.

— Ник… Я не игнорировала твое письмо. Я отвечала тебе. Я писала одно письмо за другим. Но я не могла отослать их тебе. Я думала, что тебе нужно, чтобы я тебя отпустила. Поэтому Банти сохранила их для меня.

Дернув уголком рта, Ник лезет в свой карман.

И достает стопку конвертов.

Это они: все письма до единого, которые я писала ему. Каждое слово, с которым я бежала к почтовому ящику и отправляла совсем по другому адресу.

Туда, где они не смогли бы причинить ему боль.

— Знаю, – просто отвечает он. — Я прочел их на празднике. Банти отдала мне их все.

В 1972 году миссия «Аполлона-17» завершилась успешной посадкой на Землю. Из-за того что НАСА решила отказаться от дальнейших расходов на программу, Юджин Сернан официально стал последним человеком в истории, побывавшим на Луне. Он и его экипаж побили несколько рекордов, включая самое длительное пребывание на Луне, самую дальнюю прогулку по Луне, самый крупный образец лунного грунта и самое долгое время на лунной орбите.

По сути, они провели там довольно много времени.

И пока они ждали возвращения на Землю, Юджин решил сделать что-то еще и пальцем начертал на лунной пыли инициалы своей дочери – ТДС.

Он знал, что поскольку на Луне нет ни ветра, ни атмосферы, а сила тяжести в шесть раз меньше земной, эти буквы останутся там на миллиарды лет: неизменные, нестертые, непоколебимые.

И когда мы смотрим на луну, мы, по сути, видим знак любви.

Запечатленный в небесах на всю вечность.

На следующей странице вы сможете почитать отрывок из книги Джейн Остен «Чувства и чувствительность» – переходите.

Джейн Остен «Чувства и чувствительность»

О чем:

Элинор и Марианна, две сестры, обе происходят из знатного дворянского рода. Но после смерти отца оказываются на грани обнищания. И вместе с матерью вынуждены переехать в скромный домик, оставив прежнее роскошное поместье.

Элинор, старшая сестра, мудрая, рассудительная и спокойная девушка. Младшая, Марианна, чувствительная, пылкая и очень эмоциональная.

Элинор влюблена в Эдварда. Но возлюбленные не могут объясниться, оба довольно сдержанные люди. Кроме того, в силу взаимных недомолвок и путаницы они оказываются разлучены.

Марианна страстно влюблена в Уиллоби, блестящего молодого человека. К сожалению, она бедна, а юноша, чтобы поправить свое финансовое положение, вырвав из сердца возлюбленную, вынужден жениться на богатой невесте.

Отрывок из книги:

Миссис Дженнингс только снова засмеялась, но у Элинор не было сил продолжать разговор, и к тому же, желая поскорее узнать, что написал Уиллоби, она поспешила в их комнату. Отворив дверь, она увидела, что Марианна лежит, распростершись на кровати, задыхаясь от рыданий и сжимая в руке письмо, а рядом разбросаны еще два-три. Элинор молча подошла, села на край кровати, взяла руку сестры, несколько раз ласково ее поцеловала и разразилась слезами, вначале почти столь же бурными, как слезы Марианны. Та, хотя не могла произнести ни слова, видимо, была благодарна ей за сочувствие и, после того как они некоторое время плакали вместе, вложила все письма в руку Элинор, а сама закрыла лицо платком, чуть не крича от муки. Элинор, понимая, что подобное горе, как ни тягостно его наблюдать, должно излиться само, не спускала глаз с сестры, пока ее отчаянные страдания не поутихли, и тогда, торопливо развернув письмо Уиллоби, прочла следующее:

Я только что имел честь получить ваше письмо и прошу принять мою искреннейшую за него благодарность. Я был весьма удручен, узнав, что мое поведение вчера вечером не совсем снискало ваше одобрение, и, хотя мне не удалось понять, чем я имел несчастье досадить вам, тем не менее умоляю простить мне то, что, заверяю вас, никак не было с моей стороны преднамеренным. Я всегда буду вспоминать мое былое знакомство с вашим семейством в Девоншире с самым живейшим удовольствием и льщу себя надеждой, что оно не будет омрачено какой-либо ошибкой или неверным истолкованием моих поступков. Я питаю искреннейшее почтение ко всему вашему семейству, но если по злополучной случайности я и дал повод предположить большее, чем я чувствовал или намеревался выразить, то могу лишь горько упрекнуть себя за то, что не был более сдержан в изъявлении этого почтения. И вы согласитесь, что я никак не мог подразумевать большего, когда узнаете, что сердце мое уже давно было отдано другой особе и что в недалеком будущем самые дражайшие мои надежды будут увенчаны. С величайшим сожалением я, как вы того потребовали, возвращаю письма, которые имел честь получать от вас, а также локон, коим вы столь услужливо меня удостоили.

С глубочайшим почтением и совершеннейшею преданностью честь имею быть вашим усерднейшим и покорнейшим слугой

Легко себе представить, с каким негодованием прочла мисс Дэшвуд это послание. Признание в непостоянстве, подтверждение, что они расстались навсегда, – этого она ожидала, еще не взяв листок в руки, но ей и в голову не приходило, что в подобном случае можно прибегнуть к подобным фразам, как не могла она вообразить, что Уиллоби настолько лишен благородства и деликатности чувств и даже обыкновенной порядочности джентльмена, чтобы послать письмо, столь бесстыдно жестокое, письмо, в котором желание получить свободу не только не сопровождалось приличествующими сожалениями, но отрицалось какое бы то ни было нарушение слова, какое бы то ни было чувство, – письмо, в котором каждая строка была оскорблением и доказывала, что писал его закоренелый негодяй.

Несколько минут Элинор пыталась опомниться от гневного удивления, затем перечитала письмо опять и опять. Но с каждым разом ее отвращение к этому человеку только возрастало, и она так против него ожесточилась, что не решалась заговорить, боясь, как бы не ранить Марианну еще больней, увидев в этом разрыве не потерю для нее, но, напротив, избавление от худшего из зол – от уз, навеки скрепивших бы ее с безнравственным человеком, – истинное спасение, милость провидения.

Размышляя над содержанием письма, над низостью сердца, способного продиктовать его, и, быть может, над совсем иным сердцем совсем иного человека, который вспомнился ей в эту минуту только потому, что он всегда жил в ее мыслях, Элинор забыла о льющихся слезах сестры, забыла о трех еще не прочитанных письмах у себя на коленях и сидела в задумчивости, не замечая времени. Подойдя затем к окну на стук колес внизу, чтобы посмотреть, кто приехал так неприлично рано, она в величайшем изумлении узнала экипаж миссис Дженнингс, который, как она знала, велено было подать в час. Не желая оставлять Марианну одну, хотя и не надеясь пока сколько-нибудь ее утешить, она поспешила найти миссис Дженнингс и извиниться, что не поедет с ней – ее сестре нездоровится. Миссис Дженнингс приняла ее извинения без всякой досады и лишь добросердечно огорчилась из-за их причины. Проводив ее, Элинор вернулась к Марианне, которая попыталась подняться с кровати, так что сестра только-только успела подхватить ее, когда она чуть было не упала на пол, совсем обессилев после многих дней, проведенных без необходимого отдыха и подкрепления сил. Она давно уже утратила всякий аппетит и почти не смыкала глаз по ночам, и вот теперь, когда лихорадка ожидания перестала ее поддерживать, долгий пост и бессонница обернулись мигренью, желудочным головокружением и общей нервической слабостью. Рюмка вина, которую ей поспешила принести Элинор, несколько подкрепила ее, и наконец у нее достало силы показать, что она не осталась нечувствительна к заботам сестры.

— Бедняжка Элинор! Как я тебя огорчила! — сказала она.

— Я только жалею, что ничем не могу тебе помочь или утешить тебя, – ответила Элинор.

Этого – как, впрочем, и чего бы то ни было другого – Марианна не вынесла и вновь разрыдалась, сумев только воскликнуть с горестью:

— Ах, Элинор, как я несчастна!

Но Элинор более не могла быть безмолвной свидетельницей этих безудержных мук.

— Постарайся совладать с собой, Марианна, – сказала она настойчиво, – если ты не хочешь убить себя и всех, кто тебя любит. Подумай о маме, подумай, как тяжелы будут для нее твои страдания. Ради нее ты должна успокоиться.

— Не могу! Не могу! — восклицала Марианна. — Уйди, оставь меня, если я тебе в тягость! Ах, как легко тем, кто не знает печали, уговаривать других успокоиться! Счастливица Элинор, ты ведь даже представить себе не можешь, какие терзания я испытываю!

— Ты называешь меня счастливицей, Марианна! Ах, если бы ты только знала… Да и как я могу быть счастлива, видя твои страдания?

— Прости, прости меня, – сказала Марианна, обнимая сестру. — Я знаю, как ты мне сочувствуешь, я знаю твое любящее сердце. И все же ты… ты должна быть счастлива. Эдвард любит тебя, так что же, что может омрачить подобное счастье?

— Очень, очень многое, – грустно ответила Элинор.

— Нет, нет, нет! — вскричала Марианна, как безумная. — Он любит тебя, и только тебя. Так какое же может быть у тебя горе?

— Пока я вижу тебя в подобном состоянии, я не в силах радоваться.

— Но другой ты меня никогда не увидишь! Мое горе ничто не способно исцелить!

— Не говори так, Марианна. Неужели у тебя нет никакого утешения? Нет друзей? Разве твоя утрата такова, что ее невозможно возместить? Как ни страдаешь ты теперь, подумай, насколько больше были бы твои страдания, если бы истинный его характер открылся позже, если бы ваша помолвка длилась еще долгие месяцы, прежде чем он вознамерился бы положить ей конец. Каждый лишний день злополучного твоего неведения сделал бы удар еще более ужасным.

— Помолвка? — повторила Марианна. — Но мы не были помолвлены!

— Нет. Он не столь дурен, как ты считаешь. Он не давал мне слова.

— Но он говорил, что любит тебя?

— Да… нет… прямо никогда. День за днем это разумелось само собой, но прямого признания я от него не слышала. Порой мне казалось, что вот-вот… но этих слов он так и не произнес.

— И тем не менее ты писала к нему?

— Да… Что могло быть в этом плохого после всего, что было? Но у меня нет сил говорить…

Элинор промолчала и, вновь взяв три письма, пробежала их с новым любопытством. Первое, которое Марианна отправила ему в день их приезда, было следующего содержания:

Как вы будете удивлены, Уиллоби, получив эту записку! И мне думается, вы ощутите не только удивление, узнав, что я в Лондоне. Возможность приехать сюда, даже в обществе миссис Дженнингс, была искушением, перед которым мы не устояли. Мне очень бы хотелось, чтобы вы получили это письмо вовремя, чтобы побывать у нас еще сегодня, но я не очень тешу себя такой надеждой. Как бы то ни было, завтра я вас жду. Итак, до свидания.

Второе письмо, отосланное наутро после танцев у Мидлтонов, гласило следующее:

«Не могу выразить ни разочарования, которое охватило меня, когда позавчера вы нас не застали, ни удивления, что вы все еще не ответили на записку, которую я вам послала почти неделю тому назад. Ежедневно, ежечасно я ждала, что получу от вас ответ и еще больше – что увижу вас. Прошу, приезжайте опять, как только сможете, и объясните причину, почему я ждала напрасно. В следующий раз лучше приезжайте пораньше, потому что обычно около часа мы куда-нибудь едем. Вчера вечером мы были у леди Мидлтон, устроившей танцы. Мне сказали, что вы были приглашены. Но может ли это быть? Верно, вы сильно переменились с тех пор, как мы виделись в последний раз, если вас приглашали и вы не пришли. Но не стану даже предполагать такую возможность и надеюсь в самом скором времени услышать из ваших уст, что это было не так.

В третьем ее письме говорилось:

«Как должна я понимать, Уиллоби, ваше вчерашнее поведение? Снова я требую у вас объяснения. Я была готова встретить вас с радостью, естественной после такой долгой разлуки, с дружеской простотой, какую, мне казалось, наша близость в Бартоне вполне оправдывала. И как же меня оттолкнули! Я провела ужасную ночь, ища оправдания поступкам, которые иначе чем оскорбительными назвать, пожалуй, нельзя. Но хотя мне пока не удалось найти сколько-нибудь правдоподобного извинения вашим поступкам, я тем не менее готова выслушать ваши объяснения. Быть может, вас ввели в заблуждение или сознательно обманули в чем-то, касающемся меня, и это уронило меня в ваших глазах? Скажите же мне, в чем дело, назовите причины, побудившие вас вести себя так, и я приму ваши оправдания, сама оправдавшись перед вами. Мне было бы горько думать о вас дурно, но если так будет, если я узнаю, что вы не таков, каким мы вас до сих пор считали, что ваши добрые чувства ко всем нам были притворством, что меня вы с самого начала намеревались лишь обманывать, пусть это откроется как можно скорее. Моя душа пока находится в страшном борении. Я хотела бы оправдать вас, но и в ином случае мои страдания будут все же легче, нежели теперь. Если ваши чувства переменились, верните мои письма и мой локон.

Элинор, ради Уиллоби, предпочла бы не поверить, что на письма, полные такой нежности, такого доверия, он был способен ответить подобным образом. Но, как ни осуждала она его, это не заставило ее закрыть глаза на неприличие того, что они вообще были написаны, и она про себя оплакивала пылкую неосторожность, не поскупившуюся на столь опрометчивые доказательства сердечной привязанности, которых даже не искали и для которых ничто им предшествовавшее не давало оснований, – неосторожность, приведшую к неизмеримо тяжким последствиям. Но тут Марианна, заметив отложенные в сторону письма, сказала, что на ее месте в подобных обстоятельствах кто угодно написал бы то же самое и ничего сверх этого в них нет.

— Я чувствовала, – добавила она, – что помолвлена с ним столь же нерушимо, как если бы нас связала самая торжественная и наизаконнейшая церемония.

— Этому я легко верю, – ответила Элинор. — Но, к сожалению, он того же не чувствовал.

— Нет, чувствовал, Элинор! Много, много недель чувствовал! Я знаю это. Почему бы он теперь ни переменился – а причиной может быть лишь самая черная клевета, использованная против меня, – но прежде я была ему так дорога, как только могла желать моя душа. Локон, со столь равнодушной готовностью возвращенный мне, он молил подарить ему с таким жаром! Если бы ты могла видеть его взгляд, его лицо в ту минуту и слышать его голос. Неужели ты забыла последний наш с ним вечер в Бартоне? И утро нашего расставания? Когда он сказал мне, что, возможно, пройдут месяцы, прежде чем мы вновь увидимся… его отчаяние… Как я могу забыть его отчаяние!

На несколько мгновений голос ее прервался, но, когда пароксизм горя прошел, она добавила уже более твердо:

— Элинор, со мной обошлись безжалостно, но это не Уиллоби.

— Милая Марианна, но кто же, если не он? Кто мог подвигнуть его на подобное?

— Весь свет, но только не его собственное сердце! Я скорее поверю, что все, кто с нами знаком, сговорились погубить меня в его мнении, чем признаю его натуру способной на такую жестокость. Эта особа, о которой он пишет, – кто бы она ни была – и все, да все, кроме тебя, дорогая сестра, мамы и Эдварда, способны были жестоко меня оболгать. Кроме вас троих есть ли в мире человек, которого я не заподозрю раньше, чем Уиллоби, чье сердце знаю так хорошо?