В. Н. Гартевельд Песни каторги.

«Славное море, священный Байкал», «По диким степям Забайкалья» — сегодня музыкальная культура непредставима без этих песен. Известностью своей они обязаны выходцу из Швеции В. Н. Гартевельду; этот композитор, путешественник и этнограф в начале XX в. объехал всю Сибирь, записывая песни каторжан, бродяг и коренного сибирского населения. Концерты, на которых исполнялись обработанные Гартевельдом песни, впервые донесли до широкой публики сумрачную музыку каторжан, а его сборник «Песни каторги» (1912) стал одним из важнейших источников для изучения песенного фольклора сибирской каторги. В нашем издании полностью воспроизводится сборник В. Н. Гартевельда «Песни каторги» с приложением очерков о тюремных и каторжных песнях этнографа и писателя С. В. Максимова, литератора и ученого Н. М. Ядринцева — сибирского «сепаратиста» и острожника — а также «короля фельетона» В. М. Дорошевича, совершившего в 1897 г. поездку на сахалинскую каторгу.

Сборник В. Н. Гартевельда с приложением очерков

о каторжных и тюремных песнях и поэзии:

От составителя

Песни, собранные здесь, являются результатом моего путешествия по Сибири летом 1908 г., куда я ездил с целью записать песни каторжан, бродяг и инородцев Сибири. По этой части мною исследован весь Великий Сибирский Путь от Челябинска до Хайлара, а также и Тобольская губерния до реки Лойвы на севере, где начинаются самоедские поселения. О моем посещении сибирской каторги и о виденном мною там я меньше всего буду распространяться, так как до меня там побывали люди не только компетентные, но и гениальные, как Достоевский, и талантливые, как Чехов и Дорошевич (хотя последние не посетили сибирской каторги, а побывали только на Сахалине). Последний человек, который до меня, как посторонний, посетил сибирскую каторгу, был американец Кеннан. Книга его с описанием сибирской каторги наделала много шуму пятнадцать лет тому назад. За это время многое переменилось в сибирской каторге, и она значительно изменила свою физиономию. Я бы сказал, что нравы и режим стали мягче и гуманнее; по крайней мере, de jure. Этим я вовсе не хочу сказать, что каторга что-нибудь потеряла от своего ужаса: каторга не стала курортом… Главная перемена произошла в составе самих каторжан. В то время, когда Кеннан посетил каторгу, в состав каторжан входили одни уголовные; теперь же огромный процент каторжан составляют, так сказать, не уголовные. Песни последней категории каторжан, т.-е. политических, как бы ни были они интересны в бытовом отношении, в музыкальном отношении значения не имеют, так как мотивы их почти все заимствованы из западноевропейских песен. Я не буду говорить здесь о том, что я видел, а только о том, что я слышал, то есть, о песнях. Песни каторжан чрезвычайно разнообразны, и правду сказал мне один каторжанин тобольской каторги, бывший каких-либо песен, то везде получали ответ: «песнями не грешны, ваше благородие, никогда их не знали» и т. д. А когда мы вошли в камеру бессрочных сахалинцев (профессиональные убийцы и грабители), то один из них, глядя исподлобья, сказал нам: «Мы, ваше благородие, — хищные птицы. На воле и то не поем, а мясо клюем».

Но когда начальство уверило их, что им не только не будет наказания, а наоборот — благодарность, они мне пели, и я записывал. Пели мне хором и отдельными голосами.

Больше всего я записал песен в тобольской каторге, а так-же в Акатуевском округе. Меньше всего я записывал в Нерчинске. Рудники там свинцово-серебряные. Свинец ложится на легкие каторжников, что мало способствует пению вообще.

Самое сильное впечатление на меня произвели две песни: «Из Кремля, Кремля, крепка города» — эту песню мне пели три старика в богадельне в Тобольске (это были бывшие каторжники карийской каторги). Потрясающее впечатление также произвел на меня «Подкандальный марш».

Так как в тюрьме запрещены всякие музыкальные инструменты, то исполняется он на гребешках, с тихим пением хора и равномерными ударами кандалов.

Игру на гребешках ввели матросы с «Потемкина». У них во время этапа по Сибири был целый оркестр из своеобразных инструментов. Во время марша хор поет с закрытым ртом — получается нечто, замечательно похожее на стон: гребешки ехидно и насмешливо пищат, кандалы звенят холодным лязгом — картина, от которой мурашки бегают по спине. Марш этот — не для слабонервных, и на меня, слушавшего его в мрачной обстановке тобольской каторги, он произвел потрясающее впечатление. Трудно поверить, но один из надзирателей во время этого марша заплакал. «Под-кандальный марш» можно назвать гимном каторги.

Что меня приятно поразило во время нашего музыкального утра в тобольской каторге, помимо самих песен, это — исполнение.

Видно было, что хористы, обладающие к тому же хорошими голосами, пели с одушевлением, да и Мурайченко управлял хором с большим умением. И некоторые песни мне пришлось просить повторить, так как трудно было с одного раза верно записать их гармонию.

Чем дальше удаляешься к востоку, тем мотивы тюремных песен становятся более оригинальными, и в нерчинском и акатуевском округах есть уже песни, которые отдают якутскими и бурятскими мотивами, а к северу от Тобольска в мотивах этих уже звучит песня вотяков, заимствованная чуть ли не вполне.

Например, две песни: «Вслед за буйными ветрами» и «Ой, ты, тундра», слышанные мною от тобольских каторжан, я слышал потом в остяцкой юрте у остяка под фамилией «Телячья Нога».

Соприкосновение с инородцами отражается и на русских арестантских песнях, так что иной раз даже трудно установить тональность той или другой песни. Например, в песне: «На пути села родного» (тобольская каторга) запевало начинает песню с тональности ля бемоль мажор , хор подхватывает, и, к изумлению, вся песня кончается в си бемоль мажор . Запевало опять, каким-то чутьем, начинает второй куплет в ля бемоль мажор … Фокус, которого не проделает ни один оперный певец без посторонней помощи.

Гармонизация в русских арестантских песнях почти сплошь построена на церковный лад. Характерным признаком та-кой песни является пустая квинта, которой песня обычно кончается. Есть песни и юмористические, причем юмор хорошо передан и музыкой.

Очень интересный элемент я нашел в Нерчинске — это польский элемент. В 63-м году в Нерчинск было сослано около трех тысяч поляков, а между ними и вожди движения, как Видорт, Высоцкий, Бенчик и другие. Их, конечно, давно нет, но потомки их до сих пор около Нерчинска сохраняют обычаи, нравы, язык и религию предков. Песни их сохранились и поются нынешним поколением каторжников. Из этих песен записанная мною: «Кибель мой» является одною из выдающихся в моей коллекции.

Особенным родом людей в Сибири надо считать бродяг. От Челябинска до Владивостока вся Сибирь кишит ими. Типичный сибирский бродяга в большинстве случаев — каторжник и непременно уголовный, при этом обыкновенно из бессрочных, так как малосрочному каторжнику нет расчета бежать; а политический каторжник, если сбежит, то уж совсем сбежит и в Сибири, конечно, не останется.

Обыкновенно весной, когда выводят каторжников на вольные работы по исправлению дороги в тайге или в каменоломни, каторжник бежит. Летом, пока тепло, он скитается по Сибири. Днем он в тайге, ночью подходит к селениям за питанием; а осенью, когда наступают холода, он возвращается в каторгу, заявляет, что он беглый, получает определенное наказание и водворяется на каторге до будущей весны, а там опять бежит. Это есть, так сказать, формулярный список сибирских бродяг.

Бродяга — человек отчаянный, способный из-за нескольких копеек зарезать кого угодно; и несколько песен мне пришлось записывать в тайге не то карандашом, не то револьвером. Сибиряки, или, как их презрительно называют бродяги, «чалдоны», стараются быть с бродягами в хороших отношениях, так как бродяги иначе способны спалить селение, перерезать скот, убить, ограбить и т. д. Поэтому ночью выставляют в селениях на окнах изб молоко и хлеб для бродяг, а картофель и репу сеют в Сибири около большой дороги опять для того, чтобы бродяги могли пользоваться этим. Вообще, сибиряки относятся гуманно как к каторжникам, так и к бродягам и никогда не называют их ни каторжниками, ни бродягами, а всегда «несчастненькими».

Бродяги являются главными хранителями настоящих старинных песен, как, например, песни Ваньки Каина, Стеньки Разина, Кармелюка и др., т. е. песен, имеющих в этнографическом отношении наибольшую ценность.

Они почти всегда сопровождают свои песни игрою на свирелях, или — по-сибирски — «пищурках».

Во всех песнях бродяг проглядывает огромная чисто народная поэзия, а местами высокий лирический подъем. Этот элемент поэзии можно объяснить только постоянным соприкосновением бродяг с природой.

Есть еще одна странная черта у каторжан и бродяг, которую до меня заметили и другие: самые отъявленные головорезы и убийцы из них питают какую-то страсть к нежным песенкам и сентиментальным стихам, — это какая-то странная психологическая черта, трудно объяснимая.

Очень интересны песни сибирских инородцев; но они чрезвычайно трудны для записи, так как изобилуют четвертными тонами, а кроме того, происходит какое-то glissando в голосах, которое очень трудно записывать. Построены они часто на финских гаммах, но попадается масса песен, по-строенных на гаммах японских и китайских; последние — особенно у бурят («Молитва ламаитов», «Заклинание шаманов», а также «Песнь айноса»).

Не все то, что я привез из Сибири, представляет собою чистое золото, — есть и песок. Я постарался устроить промывку и включил в свою коллекцию только то, что мне кажется интересным. В этнографическом отношении не все песни представляют интерес; есть и песни бытовые, так сказать, новейшей формации; но ведь настоящее для чело-века не менее интересно, чем прошлое.

Инструментов, которыми инородцы сопровождают свои песни, как-то: киотанг, данхай, кобыза, бишкура, кантеле и др., я в Сибири добыть не мог, да и в России для них не нашлось бы исполнителей; их приходится заменять роялем, арфой или другими струнными инструментами.

Немало песен пришлось мне гармонизировать, а некоторым придать сопровождение; хоры à capella я оставил в полной неприкосновенности, и на концертах мы передаем их точно так, как я их слышал там.

К словам песен и к мелодическим рисункам я относился педантично точно и, записывая, ничего не изменял. Многие песни были записаны в нескольких вариантах; здесь напечатанные — наиболее распространенные из них, хотя и не самые совершенные.

Думаю, что эти песни еще лишний раз доказывают, что человеческая душа живуча и даже в негостеприимных тайгах и тундрах Сибири, в ужасных казематах каторги куда-то рвется и находит себе отражение хотя бы в этих песнях. Мне думается, что для нас, людей сытых, довольных и свободных, небесполезно знать эти песни — песни несчастных и отверженных [1].

I. Песни каторжан

Ах ты доля, моя доля,

Ах зачем же, злая доля,

До Сибири довела?

Не за пьянство и буянство

И не за ночной разбой

Стороны родной лишился, —

За крестьянский мир честной!

Год в ту пору был голодный:

Стали подать собирать

И последнюю скотинку

За бесценок продавать.

Очутился я в Сибири,

В тесной шахте и сырой,

Здесь я встретился с друзьями.

Здравствуй, друг, и я с тобой!

Далеко село родное,

Но хотелось бы узнать,

Удалось ли односельцам

С шеи подати скачать?

Посреди палат каменных ты подай, подай весточку

В Москву каменну, белокаменну.

Ты воспой, воспой, жавороночек,

Про горькую да неволюшку!

Кабы весть мне подать

Да отцу рассказать

Про то, что со мною случилося

На чужой, на той сторонушке.

Я ведь не был вор, не был вор!

Да убивец не был никогда!

Но послали меня, добра молодца,

Попроведать каторги, распроклятой долюшки.

Позабыли меня, словно сгинул я…

Но ведь будет пора, и вернуся я

За беды и зло я вам отплачу,

Будет время! Я вернуся!

Кибель [2] мой, кибель мой

В шахте там, в шахте там

Копошатся и умаются.

Руда там, руда там

Кибель мой, кибель мой

Ах ты зимушка, ты зима студеная!

Все поля кругом как снегом занесло!

Пенье птичек уж давно как замерло.

Ах ты зимушка, ты зима студеная!

В камере как холодно, в камере моей как холодно!

За решеткой средь каменных палат

Плохо греет мой дырявенький бушлат.

В камере как холодно, в камере как холодно!

Лето дивное, расчудесное;

Вокруг все расцветет

И к свободе все зовет.

С Иркутска ворочуся

Счастливым может быть,

Быть может наживуся —

Счастливо будем жить.

Для нас отворены,

Все тяжкие работы

На нас возложены.

Еще один годочек

В тюрьме побуду я,

А там, мой мил-цветочек,

С густыми волосами,

С ногами без браслет

Явлюся я меж вами

С иголочки одет.

Звезда, прости, пора мне спать,

Но жаль расстаться мне с тобою;

С тобою я привык мечтать, —

Ведь я живу одной мечтою.

А ты, прелестная звезда,

Порою ярко так сияешь,

И сердцу бедному тогда

О лучших днях напоминаешь.

Туда, где ярко светишь ты,

Стремятся все мои желанья,

Там сбудутся мои мечты; —

Звезда, прости и — до свиданья.

Ой ты Боже милосердный,

Боже сильный и прещедрый,

Прославляем твою милость

Боже взглянь на нашу щирость.

Дай нам Боже, дай нам с неба,

Дай чего нам больше треба,

Дай нам мира и спокою…

Пид могучею рукою.

Встану я, чем свет зарумянится,

Осеню крестом грудь широкую,

С киркой, с фонарем в шахту я спущусь

И пойду долбить руду-матушку!

Оживет тогда мать сыра земля,

Киркой глубоко взборожденная,

Стонет мать земля, точно ранена,

Под ударами стонет мать земля!

Силушка моя богатырская

Держится еще, но надолго ли?

Да и мать-земля притомилася,

С горки да крутой покатилася.

Ломит грудь мою, тяжко мне вздохнуть,

Ночью или днем все темно кругом.

Мнится мне порой, будто помер я,

Будто я давно уж похоронен!

Зачем я, мальчик, уродился,

Зачем тебя я полюбил?

Ведь мне назначено судьбою

Идти в Сибирские края! [4]

В Сибирь жестокую далеко

Судом я в ссылку осужден,

Где монумент за покоренье

В честь Ермака сооружен.

Придет цирюльник с вострой бритвой,

Обреет правый мой висок,

И буду вид иметь ужасный

От головы до самых ног.

Пройдет весна — настанет лето,

В садах цветочки расцветут,

А мне несчастному за это

Железом ноги закуют.

Но там, в Сибири, в час полночный

Свяжусь я вновь с чужим добром

И одинокий и несчастный

Пойду урманами [5] тайком.

Дойду до русской я границы,

Урядник спросит: «Чей такой?»

Я назову себя бродягой,

Не помня родины своей!

В шахте батюшку убило,

Друга порох разорвал,

И осталась я без мила,

Как былинка без воды.

Штегер три рубля дарил мне,

Я с презреньем не взяла,

Мово Ваничку я помню.

Осталась ему верна.

Как я долго ни грустила,

Все же Ваню позабыла,

Пришел Гриша молодой,

Полюбился мне душой.

С ним частенько я целуюсь,

Сладки речи говорю…

(Поется хором, с равномерными ударами кандалов.

Мелодия частью играется на гребенках)

В ночи шпаната [6] и кобылка [7],

Духи [8] за нами по пятам.

Ночью этап, а там бутылку,

Может, Иван [9] добудет нам.

Вспомню, вспомню, вспомню я,

Как меня мать любила

И не раз да и не два

Она мне говорила:

Эх, мой миленький сынок,

Не водись с ворами,

В каторгу-Сибирь пойдешь,

Котелки с собой возьмешь,

Конвой пойдет за вами,

Подкандальный марш споешь

С горькими слезами.

Вспомнишь ты старушку мать,

И родного брата,

Не утерпит ретивое,

Ты убьешь солдата.

Прослывешь бродягой ты,

Будешь всех бояться,

Ночью по полю ходить,

Днем в лесу скитаться.

(Несмотря на слащаво-сентиментальные слова, эта песня

особенно любима сибирскими каторжанами)

Вечерком красна девица

На прудок со стадом шла,

Так домой гусей гнала:

Припев: Тяга, тяга, тяга, тяга [10],

Вы, гуськи мои, домой!

Мне одной любви довольно,

Чтобы век счастливой быть,

Но сердечку очень больно

Поневоле в свете жить.

Припев: Тяга, тяга и т. д.

Вместо старого, седого

Буду милого любить.

Ведь сердечку очень больно

Через злато слезы лить!

Припев: Тяга, тяга и т. д.

Ревут стонут горы хвили

В синесиньким мори.

Плачуть тужуть казаченьки,

В турецкой ниволи.

Вот два роки у кайданах,

Терпим тяжки муки,

За що Боже милосердный

Нам послал ци муки.

Орла за Украины,

Спидбуркалы тай вкинули

Живым в домовину.

Гей вы хлопцы запорожцы

Сыни славной воли,

Чем нейдете вызволяты

Нас с тяжкой ныволи?

Как настанет весна, я окончу свой срок,

Из тюрьмы я на волю пойду.

По лесам и лугам я бродяжить пойду, —

Как настанет весна, я пойду.

Беспредельный простор — мой зеленый шатер,

День деньской Божьи пташки поют,

И вдали от тюрьмы кедры там в вышине

Свой привет тихо-тихо мне шлют…

Все же это не те мне родные места,

Все же это мне край чужой.

Как настанет весна, я окончу свой срок,

Из тюрьмы я на волю пойду.

По лесам и лугам я бродяжить пойду

До родного села я дойду!

Там, где бьется Каспийское море

О подножие каменных гор,

Эту песню про узника горя

Написал Циклаури Егор.

Пятый год за решеткой томлюся,

Пятый год я в тюрьме уж сижу.

Скоро я из тюрьмы удалюся

И людям о тюрьме расскажу.

Так, свалявшись на голые нары,

Я пред сном про себя размышлял

В каземате далеком, в Петровске,

Где свой срок я тогда отбывал.

В эту ночь будто сон мне приснился:

Из тюрьмы я на волю пошел,

И на радостях пьяный напился

И товарища где-то нашел.

Прощай, Киев, до свиданья,

Прощай, Киевска тюрьма!

Скоро, скоро глаз увидит

Все сибирские края.

Скоро, скоро с пересылкой

Проведет тебя конвой,

На ноги дадут браслеты,

Сбреют волос твой густой.

За Сибирью солнце всходит,

А в Сибири — никогда.

И в Сибири — те же люди,

Все старинные друзья!

Не рябинушка со березанкой

И не травушка со травушкой

Как не мы ли, добрые молодцы,

Как леса ли, вы лесочки,

Леса наши теплые!

Вы кусты ли, наши кусточки,

Кусты наши великие!

Вы станы ли наши крепкие,

Станы наши теплые

Вы друзья ли бродяженки,

Да еще ли вы, лесочки,

Все кусты ли, наши кусточки,

Вы станы наши крепкие,

Вы друзья ли, бродяженки,

Все ли вы посажены!

Лишь остался один

Стенька Разин сын.

Резвы ноженки в кандалах заклепаны;

У ворот то стоят все солдатушки;

Никуда-то нам, добрым молодцам,

Ни ходу, ни выходу из крепкой тюрьмы.

Ты возмой, возмой, туча грозная,

Да разбей-ка, разбей земляны тюрьмы!

Спи, бедняга, спи, родной,

Скоро придут за тобой…

Скоро ноченька пройдет,

Скоро солнышко взойдет…

Утром рано крикнет грач

И подымется палач;

Он в тюрьму к тебе придет

И с конвоем поведет.

Там в лесочке ель стоит,

И на нем петля висит…

А на ели кричит грач,

И подымется палач.

Плата уж ему дана,

А веревка так крепка…

В страхе старый ель дрожит,

А вдали-то гром гремит.

Встань, бедняга, встань, родной,

Скоро придут за тобой…

Слышишь, вот кричит уж грач,

В двери уж стучит палач.

Из-за лесу, лесу темного,

Из-за гор-то, гор высокиих,

Выплывает лодка легкая,

Ничем лодка не украшена,

Посеред шатер стоит,

Под шатром-то золота казна;

Караулит тут красна девица,

Девка плачет, как река льется;

У ней слезы, как волны бьются.

Атаман девку уговаривает:

«Не плачь, девка, красна-девица!»

«Как мне, девице, не плакати?

Атаману быть убитому!

А мне, девушке, тюрьма долгая,

В чужедальнюю сторонушку,

Что в Сибирь-то некрещеную!»

В шахте молотки стучат,

Фонари едва горят,

Тяжко, братцы, вековать в труде.

Некуда укрыться нам в беде.

Все одно, все одно!

Света Божья не видать.

Под землею холодно,

Под землею и темно.

Ноженьки мои болять

И трудненько мне дышать.

День ли, или ночь — нам все одно,

Под землею завсегда темно.

Все одно, все одно!

Света Божья не видать.

Колокол как зазвонит,

Всяк подняться вверх спешит,

Смена новая придет

И работать вновь начнет.

Солнышка почти нам не видать,

Время нет, чтоб милую ласкать!

Все одно, все одно!

Света Божья не видать.

Ни в Москве, ни за Москвой,

Меж Бутырской и Тверской,

Там стоят четыре башни,

А в средине дом большой,

Где крест-накрест коридоры,

И народ сидит — все воры.

Каркал ворон на березе,

Каркал черный не к добру:

«Пропадешь, как пес, мальчишка,

Здесь в проклятой стороне.

Прежде жил ты, веселился,

Как имел свой копитал [12],

С красной девицей водился,

Копитал свой промотал.

Копиталу не хватало,

Во неволи жить пришлось;

В белокаменный острог

Посадили на неделю.

А сидим мы круглый год,

За тремя мы за стенами,

Не видали светлый день.

Бог-Творец один здесь с нами;

Часто звезды нам сияли;

Мы и тут не пропадем!

Часто звезды потухали,

Барабан зорю пробил,

Клюшник двери отпирает

Всех на имя нас зовет:

В свои серы чапаны!»

Взяли сумки, подхватили

И в поход ушли-пошли.

У родных сердца забьются,

Слезно плакали об нас.

Отправляли нас в Сибири,

Не спрося об этом нас.

Когда-то было ясну соколу пора-времячко,

Что летал ясен сокол по поднебесью;

Убивал ясен сокол гусей-лебедей,

Убивал ясен сокол серых уточек.

Да когда-то было добру молодцу времячко,

Что ходил-гулял добрый молодец на волюшке,

А теперь добру молодцу ходу-выходу нет.

Сидит добрый молодец во горестях

У ворогов злых в земляной тюрьме.

Он не год сидит и не два года,

А сидит он не мало как тридцать лет.

Поседела головушка у добра молодца,

Поседела бородушка у добра молодца,

А все ждет-то он выкупу-выручки.

Да далече родимая сторонушка,

Не видать ему вольную волюшку.

Седина-ль моя сединушка!

Ты почто рано так появилася

В кудри черны мои вселилася?

Эх ты, молодость, моя молодость!

Прогулял я тебя, да все без толку.

Я не чаял тебя так измыкати.

Ах, измыкал я свою молодость

Не как люди живут, не в богачестве,

А в проклятом одиночестве.

Изошел-то я, добрый молодец,

С устья до вершинушки

Всю сибирскую сторонушку:

Не нашел я здесь, добрый молодец,

Ни батюшки, ни матушки.

Ни братцев-то — ясных соколов

Ни сестриц-то — белых лебедушек;

Вместо них нашел, добрый молодец,

(Приписывается, согласно преданию, Ваньке Каину)

Из Кремля, Кремля, крепка города,

От дворца, дворца белокамена,

Что до самой ли красной площади

Пролегала широкая дороженька.

Что по той ли по дороженьке

Как ведут казнить добра молодца,

Добра молодца, большого боярина,

Самого атамана стрелецкого.

За удалый разбой волокут его.

И идет ли молодец, не спотыкается,

Быстро на людей озирается,

Да и тут не покоряется.

Перед всех идет старшой палач,

В руках несет остер топор,

А за ним идут отец и мать,

Идет рядышком молода жена.

Они плачут, что река льется,

Возрыдают, как ручьи шумят,

Со слезами тут выговаривают:

«Ты дитя наше милое,

Покорись ты ради нас,

Принеси ты повинную,

И пожалуют тебя

Оставить буйну голову на могучих плечах!»

Каменеет сердце молодецкое,

Он противится, он упрямствует,

Отца, матери не слушается,

Над женой молодой не сжалится.

Привели его на площадь красную,

Отрубили буйну голову,

Что по самы могучи плеча.

(Кармелюк — знаменитый малороссийский разбойник)

Повернувся я з Сiбiру,

А здаеться не в кайданах,

Еднак же в неволi.

Слiдять мене в день i в ночi

На всяку годину:

Иiде мiнi подiтися,

Маю жiнку, маю дiти,

Хоч я их не бачу,

Як згадаю про iх муку,

То гiрко заплачу.

Зiбрав жвавих собi хлопцiв,

I що мiнi з того?

Засiдаю при дорозi,

Чи хто iде, чи хто iде,

Часто дурно ждати,

А так треба в лiси жити,

3 багатого часом вiзму

I так грошi подiливши,

Зовут мене розбiйником,

Та я ж нiкого не забив,

Бо сам душу маю!

Все мене ганяют.

Бiльш вони людей забили,

Чi я грошей маю!

Пiшов би я в мiсто, в село,

Всюди мене знают.

Я би тiльки показався,

То зараз пiймают!

А як треба стерегится,

Треба в лiсi жити;

Хоч здаеться свiт великий

II. Песни беглых и бродяг

Царь Кучум в степях горюет

По своем богатом царстве.

Много силы у Кучума,

Много всякого богатства:

Из монистов ожерелья,

Черный соболь и лисицы,

Золото и серебро!

А в больших его палатах

Казаки сидят за чарой,

Поминают Русь святую.

Впереди сидит начальник

И большой их воевода,

Первый в боях и советах

Тот Ермак ли Тимофеич.

Справа грозный воевода,

Ермака сподвижник смелый,

Буйну голову повесил.

Слева весел и разгулен

С полной чарою глубокой

Речь возговорил Ермак Тимофеевич:

Ой вы, гой еси, братцы,

Ой вы делайте лодочки-коломенки,

Забивайте вы кочеты еловые,

Накладайте бабайчики сосновые.

Мы поедемте, братцы, с Божьей помощью,

Мы пригрянемте, братцы, вверх по Иртышу-реке,

Перейдемте мы, братцы, горы крутые,

Доберемся до царства басурманского,

Завоюем мы царство Сибирское.

Сегодня на рассвете

Товарища я похоронил.

Вблизи, где перекресток,

В сырой земле его я зарыл.

Не слышно было звона погребального,

Не слышно было пения печального;

Но навеки мать сыра-земля

Его приняла без попа, без свечей погребальных.

Я на его могилу

Березоньку младую сажал,

Счастливо оставаться желал.

Поминки бы справлял, да только не на что,

Да за помин попу отдать ведь нечего.

Но зарок дал: первый шкалик

Выпью я за новопреставленного раба Божия.

Кругом все было тихо…

Не плакали родные!

Не плакали родные о нем…

На пути села родного

Там и шел, прошел бродяга,

Бродяга, бездомный человек.

А навстречу друг-приятель

Слово ласково сказал:

Ты куда, куда, бродяга,

Куда так скоро спешишь?

Твоя маменька родная

Во сырой земле лежит,

А жена твоя младая

Под венцом с другим стоит.

На восходе ясна солнца

Там схватили молодца,

Резвы ножки заковали

В железные кандала —

Посадили вмиг бродягу

В белокаменный острог,

У острога двор обширный,

Все ворота на замках.

У ворот стоит смотритель,

Ты скажи, скажи, бродяга,

Сколько душ ты погубил?

Я двенадцать душ зарезал,

На тринадцатой попал,

Ни о чем я не жалею,

Кроме жены молодой.

(Поется сибирскими бродягами, когда они ходят по селам и

Милосердные наши батюшки,

Милосердные наши матушки,

Помогите нам несчастненьким,

Много горя повидевшим!

Выносите, родные, во имя Христа,

Кто что может — сюда,

Бедным странникам, побродяжникам

Золотой венец вы получите

А в нынешнем поминать в тюрьмах

Будем мы вас, наши родные.

На заре было, на зореньке,

На заре было на утренней,

Я коровушек, девица, доила,

Сквозь платочек молоко я цедила,

Процедивши, душу Ваню поила.

Не женися, душа Ванюшка!

Если женишься, переменишься!

Если женишься, переменишься,

Потеряешь свою молодость

Промеж вдовушек, да молодушек.

Ой дубрава, мать зеленая моя!

По тебе ли я гуляла молода.

По тебе ли я гуляла молода,

А гуляла, не нагуливалась.

Вблизи Златоуста стоит средь Урала гора Великан.

Стоит веками, и на главе лежит всегда густой туман.

Зима придет, весна придет,

Родится кто, а кто умрет,

Гора же все стоит!

Вблизи Златоуста стоит средь Урала гора Великан.

Внутри горы той живет могучий, сильный, старый, злой Колдун.

От нас, людишек, он день и ночь веками горе стережет.

Охотник смелый, берегись

И за козлом не подымись.

Беги, не оглянись!

Внутри горы той живет могучий, сильный, старый, злой Колдун.

Давно когда-то, как рассердился старый, глухо заворчал.

Земля дрожала. Огни и камни он из горы вверх бросал.

Хотя с тех пор он крепко спит,

Но всякий от него бежит.

Проснется, не дай Бог!

Внутри горы той живет поныне сильный, старый, злой Колдун.

Скучно мне, братцы! Тяжкая доля

Жить одному мне в далекой, чужой стороне!

Дни молодые так и проходят.

Тяжко мне жить здесь, тужить здесь в чужой стороне!

Золото мыть целый день, не сгибаясь,

И подыматься чуть свет, чуть заря!

Скучно мне, братцы. Тяжкая доля,

Жить одному мне в далекой, чужой стороне.

Кабы найти мне да унести мне

Хоть одного самородка, да фарта [14] мне нет!

Я побежал бы через Алтая!

Я побежал бы скорее оленя домой!

Девки в селе поглядеть бы сбежались —

Я в сапогах да в кафтане ходил,

Я в сапогах, чай, смазных да в кафтане ходил!

Кабы найти мне да унести мне

Хоть одного самородка, да фарта мне нет.

(Очевидно, вариант на Кольцова)

Скажи, моя красавица,

Как с другом ты прощалася?

Прощалась я с ним весело:

Он плакал, я смеялася.

А он ко мне, бедняжечка,

Склонил на грудь головушку,

Склонил свою головушку

На правую, на левую

На грудь мою на белую.

И долго так лежал, молчал,

Смочил платок горючих слез;

А я, его неверная,

Слезам его не верила!

Ой ты, тундра бесконечная,

Ой, ой, ой! Ой, ой, ой.

Ой тайга ты бесконечная,

Ой, ой, ой! Ой, ой, ой.

Ветер воет, ветер стонет.

Тучи черные он гонит.

Ну реви да гони

Вот идет чалдон [15] проклятый,

Буду с ним я тароватый,

Люди все меня страшатся,

Пусть не пробуют соваться.

Сторонись, хоронись, берегись

До Рассеи доберуся,

Старым счетом потешуся

По снегу олень бежит

Да копытами стучит.

Вьюга зимняя метет

И морозец словно жжет.

А якут на ободне

Правит словно как во сне.

Дален мой, опасен путь,

А погоня тут как тут.

Пули меткие свистят,

Где-то там вдали кричат:

Содрогнулся вдруг олень,

Становился словно пень.

На снегу олень лежит,

Пулей вражеской убит.

Слышу близко голоса.

Кинутся все на меня!

И меня назад везут,

Дай-ка скину я бушлат

Да пущуся я плясать!

Нынче я сыт и пьян,

Девок мне сюда позвать,

Всех я буду угощать,

Хоть убей, но ей-ей

Вот Матрена и Алена,

Вот Хавронья, вот и Соня,

Вот Дуняша и Наташа,

А вот Маша будет наша.

Дай-ка скину я бушлат

Да пущуся я плясать,

Нынче я сыт и пьян!

У меня карман с дырой

Но у меня нож с собой!

Не мешай, не замай —

Заплачу и, девки, вам,

Коль меня до утра

Ты, молодка, мне находка,

Если только тянешь водку!

У меня карман с дырой.

Но у меня нож с собой!

Не мешай, не замай.

Что за притча? Вижу я:

Пляшут горы и леса!

Не беда, ну, ай да!

Что-то светит в небеси,

Солнце это иль луна,

Мне давно все равно

Мне бы только, чтоб свирели

Для меня всю ночь гудели,

Что за притча? Вижу я:

Пляшут горы и леса!

Не беда, ну, ай-да!

(Песнью этой развлекаются часто сибирские бродяги,

причем один представляет урядника, а другой — бродягу)

Ну, попался ты, бродяга!

Ты откуда? Отвечай!

Я сюда с ветров явился,

Прямо из лесу взялся,

И не мало удивился:

Вашу милость встретил я.

А как звать тебя бродяга?

Твое имя! Отвечай!

Назовите, как хотите,

Имя я мово забыл,

Мне равно, како дадите:

Ваня, Петя иль Кирилл!

А отец и мать кто были?

Ведь их были! Отвечай!

Как не быть? Тайга глухая

Вместо матери была,

А отца же, шалопая,

Не знавал я никогда!

Где живешь? Чем промышляешь?

Есть бумага? Отвечай!

Круглый год в лесу живу я,

Там скитаюсь и кормлюсь,

За бумагу вот несу я

На спине бубновый туз!

А свой путь куда ты держишь?

Знать хочу я! Отвечай!

Рассказать вам мне трудненько

То, чего не знаю сам:

И скитаюсь по тюрьмам!

А не хочешь ли отведать

Свежих розог? Отвечай!

Моя шкура, так и знайте,

В выделке уже была!

Но уж если угощайте,

Дайте выпить мне сперва.

(Поется бродягами, когда они по сибирским деревням

пробираются за милостиной. Слепота их часто притворная)

Из-под того ль креста, под того креста, креста да Леонидова,

Из-под того ль бел горюча камня, камня Латыря,

Ой-ли, люди православные.

Ой, подайте нам слепцам!

Со моря океан, через пески, пески сыпучие,

К Сафать-реке через леса ли те дремучие!

Ой-ли, люди православные,

Ой, подайте нам слепцам!

Путем-дорогой трудной шли мы к вам, отцы-богатыри,

Благую весть по матери-земли из края в край несли.

Ой, подайте нам слепцам,

Ваничка, приходи ты ко мне вечерком!

Темно будет — ко мне пробирайся тайком!

Ты в окошко постучи!

Отца-матерь не буди!

Мне колечко принеси!

Да гостинца захвати!

Будем мы болтать

Ты на мне зато женись,

Или сразу отвяжись,

Всем, что есть у меня, я тебя угощу!

Никуда я тебя до зари не пущу.

Грозно и пенясь, катаются волны.

Сердится гневом объятый широкий Байкал.

Зги не видать. От сверкающей молньи

Бедный бродяга запрятался в страхе меж скал.

Чайки в смятеньи и с криком несутся,

А ели, как в страхе, дрожат.

Чудится в буре мне голос знакомый,

Будто мне что-то давнишнее хочет сказать.

Тень надвигается, бурей несомая…

Сколько уж лет он пощады не хочет мне дать.

Буря, несися; бушуй, непогода!

Не вас я так крепко страшусь!

Тень надвигается бурей весомая,

Гонится всюду со мной — лишь ее я боюсь!

(Каторжанин Тобольской каторги Мурайченко назвал эту

песню: «Песнь обер-бродяги»)

Славное море, священный Байкал!

Славный корабль — омулёвая бочка! [16]

Ну, Баргузин, пошевеливай вал,

Плыть молодцу недалечко.

Долго я звонкие цепи носил,

Душно мне было в горах Акатуя!

Старый товарищ бежать пособил:

Ожил я, волю почуя.

Шилка и Нерчинск не страшны теперь,

Горная стража меня не видала,

В дебрях не тронул прожорливый зверь,

Пуля стрелка миновала.

Шел я и в ночь и средь белого дня,

Вкруг городов я посматривал зорко.

Хлебом кормили крестьянки меня,

Парни снабжали махоркой.

Весело я на сосновом бревне

Плыть чрез глубокие реки пускался.

Мелкие речки встречалися мне —

Вброд я чрез них преправлялся.

У моря струсил немного беглец:

Берег крутой, а и нет ни корыта.

Шел я Карчой и дошел, наконец,

К бочке, дресвою замытой.

Нечего думать — Бог счастье послал:

В этой посуде и бык не потонет;

Труса достанет и на судне вал,

Смелого в бочке не тронет.

Тесно в ней жить беднякам омулям —

Мелкие рыбки, утешьтесь словами:

Раз побывать в Акатуе бы вам, —

В бочку полезли бы сами.

Славное море, священный Байкал,

Славный корабль — омулёвая бочка!

Гей, Баргузин, пошевеливай вал,

Плыть молодцу недалечко.

В пустынных степях Забайкалья,

Где золото роют в горах,

Бродяга, судьбу проклиная,

Тащится с сумою в руках.

На ём рубашонка худая

Со множеством разных заплат,

Шапчонка на ём арестантска

И серый тюремный бушлат.

Идет он густою тайгою,

Где пташки одни лишь поют…

Котел его сбоку тревожит,

Сухарики с ложкою бьют.

Бродяга к Байкалу подходит,

Рыбацкую лодку берет

И грустную песню заводит,

Про родину-мать он поет.

Бродяга Байкал переходит, —

Навстречу родимая мать…

«Ах, здравствуй, ах, здравствуй, мамаша!

Живут ли отец мой и брат?»

«Отец твой давно уж в могиле,

Могильной землею зарыт,

А брат твой давно уж в Сибири,

Давно кандалами звенит».

Вслед за буйными ветрами

Бог — защитник, мой покров.

В тундрах нет зеленой тени,

Нет ни солнца ни зари.

Вдруг являются, как тени,

По утесам дикари!

От Ангары к устью моря

Вижу дикие скалы…

Вдруг являются, как тени,

По утесам дикари…

Помиритесь вы со мною!

Я — ваш брат, боюсь людей!

Как из Острова [17] из проклятого

Я убег, утек через море бурливое…

Да нет силушки, да нет моченьки,

Было мне остаться и сгинуть так, пропадать.

Нет там солнышка, нет там звездочек…

А кровавым светом на небе сиянье горит…

И не слышится песня пташечки,

Только ветер воет и море ревмя ревет!

Разорвал я цепи железные!

Разломал засовы чугунные,

Через море, через горы я бежал!

Вьюги зимние я не боюсь!

Сдохнуть с голоду я не страшусь!

Я тайгою до Амура доберусь!

За решетки вновь,

Я свободу людям

Своей ценой продам!

Обойдем мы кругом моря,

Половину бросим горя;

Как придем мы во Култук [18] —

Под окошечко стук-стук.

Мы развяжем торботейки [19],

Подают нам хлеба-соли,

Подают и параболи [21].

В баньку ночевать пойдем.

Тут приходят к нам старые

И ребята молодые

Про Бову и Еруслана;

Проводят ночь с нами рядом,

Хотя пот течет с них градом.

Сибиряк развесил губы

На полке в бараньей шубе.

Идет он усталый, и цепи гремят.

Закованы руки и ноги.

Покойный и грустный он взгляд устремил

На дальней пустынной дороге.

Полдневное солнце бесщадно палит,

Дышать ему трудно от боли.

И каплет по капле горячая кровь

Из ран, растравленных цепями…

Вот и костер потухает.

Ночь уж подходит к концу.

Звезды бледнее мерцают,

Птички запели в лесу.

Старый товарищ, вставай-ка!

В путь нам пора уж давно!

Хлебушка корку давай-ка

Да и бутыль заодно.

Надо с тобой нам пытаться

Лесом подальше убраться.

Уж на исходе махорка

Да и бутылка пуста!

Хлебушка нет даже корки.

Будь же ты, жизнь, проклята!

Кто-то нам бродит навстречу?

Может чалдон аль купец?

Эх-ма! Без дальние речи

Встречу ножом — и конец!

Эй, подымайся бродяга,

Эй, подымайся миляга!

Вот и костер потухает.

Ночь уж подходит к концу.

Звезды бледнее мерцают.

Птички запели в лесу.

Степь, родная ты моя,

Без тебя тоскую я!

В душной избе не уживу,

Сердце рвется в даль!

По горам и по лесам

Побродить по целым дням!

Ложе я в лесу мохом постелю

И как царь я сплю!

Вся страна кругом — моя!

Горы, тундры и тайга!

В страхе все живут:

Я приму и пойду!

Я бродягой уродился

И бродягой я умру.

Я в Рассеи не ужился —

Волей пуще всего дорожу.

Там за синими морями.

За Байкалом далеко,

Там живет моя зазноба —

Не видал ее давно.

Мне бы, братцы, вольной птицей

По ветру туда нестись…

Но без крыльев не подняться

И без них не полететь!

Там в Рассеи всем живется

И вольготно и тепло,

О безлюдьи нет помину,

За селом стоит село!

Хлеб родится всем там вволю,

Солнце светит круглый год.

Но туда нам не добраться,

Там для нас местечка нет!

Русским городам царица

И праматерь им она.

Пушку-царь видать там, братцы,

Колокол Ивана тож.

Но туда нам не добраться —

Далека для нас Москва.

В тайге глухой одиноко могила стоит.

Ели суровые, кедры седые глядят!

Цветики Божии нежно и робко цветут.

Жалобно птички день целый и ночку поют.

Добрые люди, молитеся за упокой —

За упокой погребенного в тайге глухой!

Путник усталый, присядь над могилою тут:

Тихо молись! И тебя, может, ждет здесь приют.

По Урале, по реке, коломенка скользит.

Парочка, я видела, в нем рядышком сидит.

Как с Тагили Соничку узнала я сейчас,

Оберштегер рядом с ней и не спускает глаз.

Как они милуются, целуются вдвоем,

Будто им на целом свете ничто нипочем.

Солнце уже село, как пристали к берегу;

Оба прибежали и присели на лугу.

Что тут увидала, не могу вам рассказать.

За кустом я спряталась, чтоб лучше увидать.

А как потемнело, убежала я домой.

Вот подите, девки, Оберштегер вот какой!

А вчера уж Соньку муж за косу потаскал

Хомутом по белому плечу уже ласкал.

Как она завыла, не могу вам рассказать.

За избою спряталась, чтоб лучше увидать.

И сама от страха убежала я домой.

Вот подите девки, Сонькин муж он вот какой!

Сказывают люди, есть страна такая,

Где земля не мерзнет, где всегда тепло.

Где-то за Уралом, или за Байкалом!

Теплое есть море, не покрыто льдом.

Там на быстрых санках не придется нам лететь,

Или на сиянье наше северно глядеть!

Так я остаюся здесь в краю мороза,

Здесь в краю мороза, в Сибири родном.

Люди там богато, да и таровато

В каменных доминах счастливо живут.

Жирно поедают, сладко выпивают,

Без мехов гуляют целый год в тепле.

Люди там грызутся, да и суетются

И передерутся все из-за рубля.

Нет у них пельменя, да и нет оленя;

Там житье плохое, хуже, чем у нас.

То ли дело здесь, в Сибири: ширь здесь и простор.

Тундра необъятная, куда не кинешь взор!

Так я остаюся здесь в краю мороза,

Здесь в краю мороза, в Сибири родном.

Дети мы одной отчизны

Сквозь вьюги зимние

Все нам мерещится

Наши предки за отчизну

И не изгладится

Память о них у нас…

Но мы верим, уповаем,

Лес шумит, гудит и волнуется,

Старые кедры в буре все валятся.

Любо нам под шумом бури

В темном во лесу ходить.

Чу, проснется Мишка бурый,

Выходи, лохматый друг!

Любо нам, детям Ермака,

Когда зверь на нас бежит,

Среди бури, среди мрака

Нам медведя уложить.

Варнаки [22] все удальцы

Нам не страшен темный лес.

А с медведем повстречаться

Любо каждому из нас,

В одиночке с ним сражаться

Любо каждому из нас.

Как я землю вспашу

Да засею зерном,

На полях рожь пожну

Да в снопы повяжу.

Во снопы повяжу,

Во скирды положу,

С поля выволочу,

Как я пива накурю,

Я гостей соберу.

Станут гости есть и пить,

Станут они кушати,

Лето красное проходит,

Теплые минуют дни.

И уже не за горами

Осень, холод, темнота.

Лето красное проходит.

Травка вся уж пожелтела

И завяли все цветы.

Коргана [23] уж пролетела,

Воротится лишь весной…

Травка вся уж пожелтела.

Белый саван все покроет,

Засыпает вся земля.

Как Иртыш широкий станет

Рыбка засыпает до весны…

Белый саван все покроет…

С. В. Максимов. Тюремные песни

Сорок восемь тюремных сибирских и русских песен (старинных и

новых) с вариантами и объяснениями. — Творцы песен; Ванька

Каин. — Разбойник Гусев. — Малороссийский разбойник Карме-

люк. — Песня о правеже. — Местные сибирские пииты. — Ученая

песня. — Песня Кармелюка. — Песни Видорта. — Ворожбюк.

Подробности быта ссыльных, особенно же частности тюремного быта, привели нас к тем развлечениям, которые измышлены заключенниками на досуге, чтобы подцветить праздное безделье и сократить досадное и скучное время. В числе тюремных развлечений не последнее место принадлежит — как и быть следует — песням. Несмотря на то, что строгие тюремные правила, запрещая «всякого рода резвости, произношение проклятий, божбы, укоров друг другу, своевольства, ссоры, брань, разговоры, хохот» и т. п., преследуют, между прочим, и песни, — они все-таки не перестают служить свою легкую и веселую службу. Хотя песенников приказано смотрителям «отделять от других (не поющих) в особое помещение (карцер), определяя самую умеренную и меньше других пищу, от одного до шести дней включительно на хлеб и на воду», все-таки от этих красивых на бумаге и слабых на деле предписаний песенники не замолчали. Люди и в заключении продолжают петь и веселиться. Песни сбереглись в тюрьмах даже в том самом виде и форме, что мы, не обинуясь, имеем право назвать их собственно-тюремными, как исключительно воспевающие положение человека в той неволе, которая называется «каменною тюрьмою». Скажем даже более: тюремных песен скопилось так много, что нам представляется возможность составить исключительно из них целый сборник (свыше сорока нумеров), при этом большею частью из известных только сибирским ссыльным. Впрочем, большая часть песен принесена из России готовыми, в Сибири они и не улучшались даже, напротив, некоторые, по сравнению с подобными же русскими, являются в неполном виде и нередко искаженными от позднейших приставок и перестановок. В России эти произведения народного творчества являются полнее и законченнее, а в Сибири случается, что одно цельное произведение дробится на части и каждая часть является самостоятельною, но при этом замаскирована до того, что как будто сама по себе представляет самобытное целое. Бывает и так, что мотивы одной перенесены в другую, отчего кажется иногда, что известная песня еще не приняла округленной и законченной формы, а все еще складывается, ищет подходящих образов, вполне удовлетворительных. Некоторые песни людская забывчивость урезала и обезличила так, что они кажутся и бедными по содержанию, и несовершенными по форме. В Сибири уцелели и такие, которые или забыты в России, или ушли в состав других песен, и наоборот.

В тюремных песнях два сорта: старинные и новейшие. Помещая последние для сопоставления и сравнения с настоящими и неподдельными произведениями самобытного народного творчества (каковы песни древнейшего происхождения), из новейших мы выбрали только некоторые более распространенные. Старинные мы включаем в сборник (для них собственно и предпринятый) с тем убеждением, что они начинают исчезать, настойчиво вытесняемые деланными искусственными песнями. Мы едва ли не живем именно в то самое время, когда перевес борьбы и победы склоняется на сторону последних [24].

Лучшие тюремные песни (чем песня старше, древнее, тем она свежее и образнее; чем ближе к нам ее происхождение, тем содержание ее скуднее, и форма не представляет возможности желать худшей) выходят из цикла песен разбойничьих. Сродство и соотношение с ними настолько же сильно и неразрывно, насколько и самая судьба песенного героя тесно связана с «каменной тюрьмой — с наказаньицем».

Насколько древни похождения удалых добрых молодцев повольников, ушкуйников, воров-разбойничков, настолько же стародавни и складные сказания об их похождениях, которые, в свою очередь, отзываются такою же стариною, как и первоначальная история славной Волги, добытой руками этих гулящих людей и ими же воспетой и прославленной. Жизнь широкая и вольная, преисполненная всякого рода борьбы и бесчисленными тревогами, вызвала народное творчество в том поэтическом роде, подобного которому нет уже ни у одного из других племен, населяющих землю. Отдел разбойничьих песен про удалую жизнь и преследования — один из самых поэтических и свежих. Там, где кончаются вольные похождения, и запевает песня о неволе и возмездии за удалые, но незаконные походы, начинается отдел песен, принятых в тюрьмах, в них возлелеянных, украшенных и облюбленных, — словом, отдел песен тюремных. Оттого они и стали таковыми, что в тюрьме кончаются последние вздохи героев и сидят подпевалы и запевалы, рядовые песенники — хористы и сами голосистые составители или авторы песен. От самых древних времен сибирских тюрем готовная и сильная передача о делах удальцов в последовательном своем течении не прерывалась, в особенности с тех пор, как перестали атаманов водить ко вешанию и рубить их буйны головы по самые могутные плечи. Непосредственно с Волги и из самых первых рук завещаны сибирским тюрьмам русские тюремные песни, из которых многие получены нами не из первых рук (из тюрем), а может быть уже и из десятых (из старожитных селений, от свободных сибирских людей — старожилов). Завещание, таким образом, возымело широкое приложение, и от прямых наследников имущество перешло в боковые линии и, наконец, сделалось общим достоянием, как все в Сибири: леса, тайги, луга и степи. Посеянное укрепилось и устояло два столетия в цельном и несокрушимом виде. Впрочем, время и в Сибири сделало то же, что и в России (с которою первая находится в непрерывном и сильном общении): между всходами чисто-почвенными и акклиматизированными выросли плевелы, и выросли в таком обилии, что грозят серьезною опасностью заглушить и последние остатки самостоятельных и отечественных растений.

Связь и последовательность не теряют своей силы; иноземное влияние, особенно долговременное (как сказал П. В. Киреевский), необходимо проникает во все отношения внутреннего быта, глубоко уничтожает и искажает народный дух. «Царствование Петрово можно назвать границею настоящих народных исторических песен, которые, после Петра, продолжали возникать только среди волжского и донского казачества». Позднейшие песни о позднейших походах и войнах «разительно отличаются от всех настоящих народных песен; они лишены всякого поэтического достоинства и заслуживают внимания только как любопытные памятники времени». Песни, приписываемые преданием удалым товарищам Стеньки Разина и ему самому и, стало быть, петые до Петра, оживлены свежею мыслью и блестят поэтическим колоритом; но уже во многом лишены того и другого те, которые составлены деятелем в начале прошлого столетия, известным в народе под именем Ваньки Каина. В конце же прошлого столетия выросли и появились уже во множестве те мотивы, на которых ясны следы крутой ломки и крупных народных переворотов. На эти произведения народного творчества намело пыли и накипело плесени городов с их фабриками и заводами, трактирами и барскими передними. Живой памяти народной послужились печатные песенники, особенно сильно пущенные в народ в начале нынешнего столетия, богатого подобного рода сборниками даже в многотомных изданиях. Уцелела коренная народная песня только в захолустьях, не тронутых городским чужеземным влиянием, и еще в 30-х годах нынешнего столетия из южнорусского племени (из малороссийского народа) вышел автор (Кармелюк) тюремной песни, в которой еще не утрачена сила народного творчества, хотя уже и видны некоторые следы постороннего влияния. Само собою разумеется, что потребители из ссыльных, с прекращением доставки отечественного материала, поневоле должны были довольствоваться издалека привозными продуктами, которые и ценою ниже, и достоинством хуже. Крепкие льняные изделия домотканого производства и на этот раз уступили место гнилым или непрочным бумажным товарам машинного дела, набивным ситцам московского фабричного досужества. В этом отношении закон последовательности не утрачивает своей живой и деятельной силы даже и в том, что творцами песен и в наши дни остаются те же самые удалые молодцы, разбойники.

Замечено близко стоявшими к тюремным героям и жившими с ними долгое время бок о бок, что эти угрюмые, обидчивые и завистливые люди, в то же время, в высшей степени тщеславные, хвастливые, слишком уверенные в собственных внутренних силах и сознательно любующиеся личным характером. Черты эти становятся тем крупнее и очевиднее, чем богаче известный герой похождениями и заслугами, приведшими его на каторгу. Нет ничего удивительного в том, что одаренный поэтическою натурою старался сам похвастать своими похождениями и уложить их в складном песенном произведении, предоставляя товарищам своим только два права: добавить забытое и недосказанное и довести сказание до сведения людей темных и несведущих. Вот почему, исходя из таких наблюдений, народ приписывает разбойничьи песни самим разбойничьим атаманам. Так, народное предание, нимало не ошибаясь, уверяет в том, что Стенька Разин, сидя в тюрьме и дожидаясь лютой казни, сложил песню и теперь повсюду известную в виде завещания его товарищам, которых просит он «схоронить его между трех дорог: меж московской, астраханской, славной киевской». Удалым шайкам Степана Тимофеевича то же народное предание приписывает и те песни, которые унесены в сибирские тюрьмы: «Ты возмой, возмой, туча грозная» (имеющая два начала: «Не рябинушка со березонькой совивается» и «Ах, туманы, вы туманушки, вы туманы мои непроглядные»); «Из-за леса, леса темного, из-за гор, гор высоких» [25].

Ванька Каин, в лице которого народ привык понимать окаянного грабителя, но который, по собственному его признанию, был и вором, и разбойником, и сыщиком, в то же время был одним из самых тщеславных людей этого полета.

В собственном признании его, данном в русской крепости Рогервике (теперь Балтийский порт), настолько сильно стремление его к хвастовству и невоздержно желание покрасоваться и похождениями, и подвигами перед судьями, и в крайней беде, что Ивана Осипова Каина можно считать прототипом и народное предание особенно не грешит, приписывая ему десятка четыре песен. Между этими песнями «Вниз по матушке по Волге, от крутых красных бережков, разыгралася погодушка верховая, волновая», известная всей России, приписывается всюду этому разбойнику-песельнику. Из Каиновых песен в сибирские тюрьмы пробрались две: «Не шуми-ка ты, мать, зеленая дубровушка» и «Усы» [26]; между русскими тюремными приписываются ему же: «Из Кремля-Кремля крепка города», «Не былинушка в чистом поле зашаталася» и проч. [27]. Остроумный на словах, находчивый и ловкий на деле, умевший перенести страсть к иносказательным выражениям и искусственному воровскому языку и в песни свои, Иван Осипов Каин рассказ о своих похождениях изложил письменно и пустил в народ. Изуродованная переписчиками тетрадка попалась в руки некоего «жителя города Москвы Матвея Комарова», который, по своему разумению, передал рассказ и издал его в печати три раза (в 1773, 1778, 1784 годах). В 1755 году над Каином снаряжена была следственная комиссия при Сыскном приказе, и издатель его песен и похождений (Комаров) видал там и слыхал его лично. «Каин, по благодеянию секретарскому, содержался в Сыскном приказе не так, как прочие колодники, и, имея на ногах кандалы, ходил по двору и часто прихаживал в передние Сыскного приказа и тут с подьячими и бывшими иногда дворянами вольно разговаривал. Рассказывал он свои похождения бывшему тогда в том приказе дворянину Фед. Фомину Левшину». Будучи сыщиком, он проворовался на сыскных делах до того, что уворовал даже чужую жену. Его судили и присудили выбить кнутом, положить клейма, вырвать ноздри и сослать в каторжные работы в Рогервик, а оттуда в Сибирь.

Сибирь с его легкой руки не переставала, по образцам и примерам, давать из удалых разбойников авторов тюремных песен. Страшный не так давно для целого Забайкалья разбойник Горкин не менее того известен был как отличный песельник и юмористический рассказчик. Живя по окончании срока каторжных работ на поселении, он ушел весь в страсть к лошадям и на своих рысаках возил откупных поверенных, потешая их своими лихими песнями и необычайно быстрою ездою. С пишущим эти строки он охотно поделился рассказами о своих похождениях. Затем последние годы он приплясывал и припевал на потеху деревенских ребят, шатаясь по Забайкалью в звании нищего. Разбойник Гусев, бежавший из Сибири в Россию и ограбивший собор в Саратове, в саратовском тюремном замке сложил песню: «Мы заочно, братцы, распростились с белой каменной тюрьмой», которая ушла и в Сибирь. Сам Гусев, несколько раз бегавший оттуда, вновь, после саратовского грабежа, уже не пошел: его сгубило то же хвастовство разбойничьего закала и та же страсть к остроте и красному слову, которыми отличались и предшественники его. Когда он приведен был на саратовскую торговую площадь и палач хотел привязывать его ремнями к кобыле, Гусев, обращаясь к скамейке, закричал на весь собравшийся народ: «Эх, кобылка, кобылка! Вывозила ты меня не один раз, ну-ка, вывози опять!» — «Нет, Ив. Вас, — заметил палач, — теперь она тебя не вывезет!» И сдержал слово: Гусева сняли с эшафота мертвым.

Известный малороссийский разбойник Кармелюк был также поэтом и автором не разбойничьих, но элегических песен, сложенных на родном ему языке. Он «шалил» на Волыни, долго не давался в руки властей и, наконец, убит был своею коханкою, которая подкуплена была соседним помещиком [28].

В сибирских тюрьмах также сохранилась одна хорошая песня его, без сомнения, оставленная самим Кармелюком, так как он в Сибири был и отсюда убежал разбойничать на Волыни. На Волыни сохранилась о Кармелюке такая песня в народе:

Повернувся я з Сибиру

Не ма мине доли.

А здаеться, не в кайданах,

Еднак же в неволе и т. д. (См. ниже.)

Нам самим лично удалось видеть на Карийских золотых промыслах ссыльнокаторжного Мокеева, сосланного за грабеж и отличавшего в себе несомненно поэтическую натуру, высказавшуюся и в жизни на воле, и в жизни на каторге и даже выразившуюся в порывах к стихотворству. Ему заказана была песня на отправление эскадры для приобретения Амура, и муза Мокеева, вдохновляемая шилкинскими картинами и руководимая аккомпанементом торбана, бубна, тарелок и треугольника, высказалась в большой песне, которая начинается так: