Александр Панкратов-Чёрный: «Ради того, чтобы стать актёром, я сбежал из дома…»

Александр Панкратов-Чёрный – народный артист России, секретарь Союза кинематографистов, член Союза писателей.

Зрителям он полюбился за роли в легендарных фильмах «Мы из джаза», «Зимний вечер в Гаграх», «Забытая мелодия для флейты», «Жестокий романс» и многих других. Он начал свою артистическую карьеру в Областном театры города Пензы, продолжив её в Москве, оставив театр и став популярным комедийным киноактёром.

Мало кто знает, что Панкратов-Чёрный – выпускник режиссёрского отделения ВГИКа, а его стихи напечатаны в Королевском сборнике поэзии Англии. Перед началом спектакля «Любовь не картошка – не выбросишь в окошко», с которым Панкратов-Чёрный приехал в Прагу, Светлана Антохи побеседовала с актёром о том, что значит для него возвращение на сцену, а также о его поэзии и приключениях прошлого.

Александр Васильевич, со сценой была связана Ваша юность, а потом Вы играли только в кино. Как долго длился этот перерыв?

На сцену я вернулся спустя 40 лет, благодаря настойчивым уговорам Нины Усатовой. За что ей огромное спасибо, потому что играю я с большим удовольствием. На сцене я молодею, становлюсь счастливым, когда вижу, что люди мне рады. В Праге живёт мой друг ещё со студенческих времён, Ян Прохазка, мы все его очень любили за его комичную чувствительность.

После рюмки водки он начинал сетовать: «Мы так любим русских, вы защищали нас во время войны, зачем же вы в 68-м году пришли в Прагу на танках?», – и начинал плакать. Мы говорили, что это не народ пошёл на Чехословакию, а коммунистическая орава.

В Праге мне чудом удалось побывать ещё в советские времена. Мне было запрещено выезжать, но Юрий Озеров, режиссёр, снимал фильм «Битва за Москву». Он однажды встретил меня в коридоре Мосфильма и показал фотографию со словами «посмотри на себя». На фотографии был очень похожий на меня офицер – капитан Кияшка, адъютант генерала Пиотровского, погибший при обороне Москвы.

И Озеров решил, что я должен сыграть этого офицера. А съёмки проходили под Оломоуцем. И, так как консультантом по фильму был министр обороны Устинов, мне оформили командировку несмотря на то, что я был невыездным.

Узнав, что я нахожусь в Чехословакии, Ян Прохазка приехал к нам на съёмки и забрал меня в Прагу. Естественно, в съёмочной группе были стукачи, поэтому по возвращении в Москву меня целую неделю допрашивали с пристрастием: что я делал в Чехословакии. И я долго доказывал, что мой друг – просоветский человек, что имеет отношение к Коммунистической партии и никакой опасности не представляет.

Благодаря возвращению на сцену я смогу встретиться с другом своей молодости.

Какие ещё воспоминания пробуждает у Вас возвращение на сцену?

Сейчас я часто вспоминаю детские годы, когда у меня зародились первые мечты о кино. Мы с сестрой родились в ссылке. Дедушка у меня был штат-капитан зимнего дворца, служил в охране царей. Поэтому в 27-м году он был сослан большевиками в Сибирь. Там, на Алтае, я и родился.

У нас не было ни радио, ни, естественно, кино, ни электричества. Керосиновую лампу мы зажигали по Христовым праздникам, большевистские праздники дедушка не признавал. Пасху, рождество, масленицу мы отмечали всегда тайно, чтоб соседи не видели и не знали.

Раз в 2 -3 месяца привозили кинопередвижку и показывали кино. Я сразу очень полюбил кино, и с детства у меня появилась мечта его создавать. Поэтому решил, что стану кинорежиссёром. А потом прочитал в какой-то книжке, кажется, пособие для киномеханика, что режиссёр работает с актёрами, и решил двигаться к цели малыми шагами, сначала став артистом, а потом уже режиссёром.

Мама была против этой затеи, и потому я буквально сбежал из дома в театральное училище Нижнего Новгорода, когда мама поехала навестить своего брата, который был сослан в северный Казахстан.

Во ВГИК я поступил через 3 года после этого. Но как антисоветчику, за мои стихи, кино мне снимать запрещали. Я 5-7 лет сидел без работы.

Чем Вы занимались в это время?

Мыл вагоны трамваев в депо, такси в таксопарках, дворником был, кем только не работал. Когда сын родился – проблем прибавилось. Своего жилья в Москве у нас не было, ютились всё время по съёмным углам. С тестем у меня были плохие отношения.

Он был великим кинооператором, лауреатом Ленинской премии. Монахов Владимир Васильевич, который снял «Судьбу человека», «Оптимистическую трагедию»… После рождения сына он, конечно, немножко помогал, но всё равно было тяжело.

Не было ли у Вас в этот период желания уехать?

Было не желание, а, скорее, всё меня к этому вынуждало. В то время у меня была хорошая возможность уехать в Швецию. Но я боялся, что если я уеду, начнут преследовать семью.

Вам предлагали уехать туда как актёру?

Как режиссёру и как любимому человеку любимой женщины, которая была бесконечно богата. Она говорила: «Саша, у тебя будет своя киностудия, у тебя будет всё». Но я попросил её помочь моему финскому другу-однокурснику Раймону Еме. И у Райма сейчас своя киностудия.

А моей жене Юлии приходилось всё время мириться с существованием других женщин в моей жизни. Мы только недавно с ней расписались. До этого я всё время уходил к другим женщинам, со всеми расписывался, кроме неё. Чёрт знает, как она терпит мой сволочной характер.

В какой момент закончился тяжёлый этап в вашей профессиональной жизни?

Мне помог Кончаловский. Нас познакомил Никита Михалков, и Кончаловский взял меня ассистентом на «Сибириаду». После съёмок мы с уже ушедшими великими артистами Кадочниковым и Люсей Гурченко хулиганили, разыгрывали разные комические этюды. Андрон наблюдал за этим какое-то время, а потом предложил мне роль Верхового, придуманную специально для меня, из-за которого погибает главный герой.

Увидев меня на экране, Карен Шахназаров пригласил меня на фильм «Мы из джаза». Это была моя звёздная роль, после которой меня начали приглашать сниматься, и это было моим спасением, потому что как режиссёр я был под запретом. А когда присваивали звание Народного артиста, оказалось, что у меня более 120 ролей. Поэтому теперь я уже не знаю, кто я: режиссёр или артист. Режиссурой я уже 20 лет не занимаюсь.

Вы имеете в виду картину «Система Ниппель», снятую в начале 90-х?

Да. Так как я состоял какое-то время в комиссии по отбору сценариев при Госкино, мне однажды попался сценарий студента-третьекурсника «Идиот 90». Эта такая комедия в гайдаевском стиле. Я переработал её в трагифарс, и очень быстро мы сняли кино. И, к сожалению, всё предугадали: и взятие Белого дома в Москве, и даже как Ельцин на танк залезет с обращением к народу. Фильм на 8 лет лёг на полку, разуверив меня в ельцинской демократии.

Для меня Ельцин – это такой коммунистический перевёртыш: рубашку переодели, а тело, мысли и душа остались теми же. А через 10 лет в Петербурге к годовщине взятия Белого дома показали этот фильм по телевидению. И сразу после этого ребят, которые решились показать мой фильм, уволили с работы.

Сегодня у Вас не возникают мысли о возвращении в режиссуру?

Возникают. И даже задумка у меня есть: я хочу снять фильм про олигархов. Это интересные, хваткие люди. Как бы не ругали Зюганова, но на предвыборных дебатах Прохорову он хорошо ответил. Прохоров сказал «Вы, коммунисты, всё потеряли, а мы подобрали». А Зюганов ему ответил: «Вы не подобрали, вы прибрали к рукам». И вот о них я хочу снять фильм.

Меня часто приглашают на тусовки, и у меня есть возможность наблюдать за ними. Наблюдение у меня свелось к тому, что это на первый взгляд милые люди, с которыми можно душевно поговорить, многие регулярно делают щедрые пожертвования на благотворительность. Но когда они собираются вместе – это волчья стая, каждый из них готов другому перегрызть глотку. И это пугает. На этом я и хочу заострить своё внимание в своей следующей картине, которую планирую назвать «Барбекю по-африкански».

Сейчас я ищу финансирование для фильма. И, так как в Союзе кинематографистов я их брать не хочу, остаются только эти самые олигархи, которые возмущаются, что я хочу полить их грязью за их же собственные деньги. Вот уже третий год никто не соглашается это кино профинансировать.

Вы пишете стихи с детства. В 1996 году вышел в свет Ваш первый сборник стихов. В 2009 году вы награждены литературной премией «Петрополь». Также я знаю, что, как поэт, Вы получали премии Франца Кафки и Ксении Блаженной. Кому посвящены Ваши стихи?

Все стихи – это моя исповедь перед мамой. Потому что она отдала всю жизнь, чтобы я стал я. Мама у меня прожила 90 лет, как ей в Петербурге предсказала цыганка, ещё до революции. Тогда она сказала маме: «Агриппина, жизнь у тебя будет тяжёлая, умрёшь на 90-м году жизни, будет у тебя четверо детей, двоих потеряешь во время войны, двоих поставишь на ноги, младшенький тебя прославит».

Но мама не дожила до моей славы, всё время она мне говорила «Санька, брось писать стихи!». А я писал с детства стихи, и сейчас являюсь членом Союза писателей, первая книжка у меня вышла, когда началась перестройка, мама была ещё жива, я ей привёз показать эту книжку, за которую меня не посадили и не расстреляли. Я очень жалею, что она не дожила до открытия Храма Христа Спасителя в Москве, потому что храм открывался моими стихами «Господи, дай же нам волю».

Все Ваши стихи носят трагичный характер. О чём Вы больше всего тревожитесь сегодня?

Естественно, мне всегда тревожно за родных. За сына своего, хоть у него и всё в порядке. И ещё за сознание и душу нашего человека, потому как за все годы страшных ломок: Первая мировая война, революция, Гражданская война, репрессии, Вторая мировая война, насильственная советская коллективизация – всё это страшно ломало умы и души, очень всё искорёжило.

Мы жили чудовищно трудно, но, тем не менее, своё детство я считаю счастливым. У меня три дяди расстреляно, двое отсидели по 25 лет в лагерях, маму только в 59-м году реабилитировали. Но мы всё же были более духовными, настоящими, отзывчивыми.

Сейчас же не осталось ничего святого – и это страшно. Единственное, что утешает, что в храмах всё чаще можно встретить молодёжь. Даже у меня на Алтае в деревнях дети умирают от наркомании. Никогда такого не было.

Помню, как я служил в Таманской дивизии пулемётчиком и чувствовал, что это мой долг, а сейчас от армии всячески отлынивают, не хотят служить. Это мне не понятно. Духовности остаётся всё меньше, а потребительского отношения ко всему – только больше. Поэтому мои стихи такие печальные:

Если что-то со мной случится –

Вы не думайте, что случайно.

Просто к небу умчусь я птицей.

От отчаянья и молчанья.

Это из моих последних стихотворений. А вашим читателям я пожелаю мира в душе и гармонии с близкими. Будьте добрее друг к другу.