ЧАСТЬ I ВЫСШЕЕ БЛАГО. ВСТРЕЧА ВОСТОКА И ЗАПАДА. Глава 1 Рёв Пробуждения

Мы, мыслители Запада, всё ближе подходим к перекрёстку, к которому мыслители Индии пришли ещё за семьсот лет до рождения Христа: это одна из основных причин, почему мы становимся одновременно обеспокоенными и вдохновлёнными, встревоженными и заинтересованными, когда сталкиваемся с идеями и образами восточной мудрости. Подобное взаимопересечение — то, к чему приходят представители всех цивилизаций вне зависимости от их культурной принадлежности, в ходе своего духовного развития и потребности в нуминозном опыте; философские учения Индии способны дать понимание, какие препятствия могут ожидать нас на этом пути. Но не стоит слепо копировать решения индийских мыслителей: мы должны войти в новый период собственным ходом и искать свои ответы на возникающие вопросы, ведь несмотря на то, что абсолютная идея универсальна, а сияние истины — общее для всех, оно преломляется по-разному в тех средах, где находит своё отражение. Истина способна проявлять многообразие форм выражения в разных ареалах обитания, в зависимости от живых носителей культуры, через которых проявляются извечные символы.

Концепции и словесные обороты играют такую же символическую роль, как визуальное восприятие, внешние ритуалы, зрительные образы, усвоенные обычаи и манеры поведения — сквозь все эти представления мы видим отблески трансцендентной реальности. Символы представляют собой множество метафор, отображающих нечто невыразимое, проявляющееся во всём многообразии форм, но остающееся непостижимым; они приводят ум к пониманию истины, однако, сами по себе таковой не являются, поэтому слепое подражание иноземной культуре святотатственно претит самобытности. Любая цивилизация, невзирая на временные рамки, должна породить свои собственные символы. Следовательно, нам требуется идти своим путём, методом проб и ошибок нарабатывать личный опыт, формируя индивидуальные реакции и ассимилируя опыт свершений и реализаций с опытом страданий и мученичества. Только так проявленная истина будет близка нашей сути, как кровь матери к плоти её ребёнка, и лишь в этом случае мать, бесконечно влюблённая в Отца, справедливо насладится своим потомством — точной копией Возлюбленного. Неизъяснимое мистическое семя должно зародиться, возрасти и появиться на свет из нашей собственной основы, питаемой нашей кровью, ведь посредством рождения ребёнка рождается и женщина в качестве матери. И тогда Отец, Божественный Трансцендентный Принцип, также будет возрождён из состояния непроявленности, бездействия и небытия. Мы не можем заимствовать Бога, необходимо проявить его новое выражение изнутри нас самих. Божественность должна снизойти до материи, до вопросов о нашем бытии и принимать участие в неповторимом таинстве жизненной мистерии.

Согласно индийской мифологии, это чудесное нисхождение имеет под собой материальную основу. Так, древнеиндийские сказания гласят, что всякий раз, когда последователи одного из божественных создателей Вселенной, хранителя мироздания Вишну (Viṣṇu), молят его явиться в материальный мир в новом воплощении, он не может не удовлетворить их просьбы. Тем не менее, когда он нисходит в блаженную утробу, дабы принять человеческий облик и вновь проявиться в мире (который, по своей сути, является отражением его собственной непостижимой сущности), на него нападают своенравные демонические силы, поскольку есть на свете и те, кто испытывает ненависть и презрение к Богу, и в их системе всепревосходящего эгоизма нет места для Творца. Они делают всё, что в их силах, чтобы помешать его миссии. Впрочем, их тирания не столь разрушительна, как может показаться на первый взгляд: всё это — не более, чем необходимые для развития условия в историческом процессе, неотъемлемая составляющая повторяющегося акта Вселенского действия, разыгрывающегося всякий раз, когда искра божественной истины теряется среди духовной нищеты и неизбежный хаос воцаряется в феноменальном мире.

«В отношении нашего сознания, — заявляет Поль Валери, — довлеет тот же принцип, что и в отношении нашей плоти: всё, что имеет особое значение, сокрыто от посторонних глаз и окутано таинственной вуалью, защищено от посягательств; но будучи выражена словом или письмом, тайна намеренно искажается, подвергаясь мистификации»[1].

Главной целью индийской мысли является раскрытие и интеграция в человеческое сознание того, что непостижимо и сокрыто за повседневной суетой жизни — но вовсе не исследование и описание видимого мира. Высшим и отличительным достижением концепции Брахмана стало открытие «высшего Я» (ātman) как вечной, неизменной духовной сущности, лежащей в основе личностного сознания и телесной структуры, что сыграло решающую роль не только для общего курса, взятого индийской философией, но и для дальнейшего исторического развития индийской цивилизации. Все те качества и характеристики, что в совокупности составляют нашу личность, переменчивы и обусловлены пространственно-временными конфигурациями, в отличие от атмана, «высшего Я», неизменного и вечного, неизмеримого, стоящего за пределами концепций времени и пространства, вне иллюзорного мировосприятия, переменчивого и преходящего, вне ложных представлений о мире. На протяжении тысячелетий всё внимание индийской философии сосредоточилось на познании «высшего Я» (атмана) и реализации этого знания. Многовековой энтузиазм сотворил один из воодушевляющих гимнов индийской мысли, что проходит лейтмотивом сквозь все пережитые ужасы и потрясения, через всю боль, с которой столкнулась в своём историческом развитии Восточная Азия. Сквозь превратности непостоянного и преходящего тварного мира духовные основы поддерживаются идеей о существовании атмана — вечной, вневременной и неизменной духовной сущности.

Индийская философия, наряду с западной, изучает структуру человеческой психики и её потенциал, анализирует интеллектуальные способности человека и его мыслительные процессы, оценивает различные теории мышления, вводит методы и законы логики, классифицирует чувственный опыт и изучает процессы, посредством которых данный опыт воспринимается и усваивается, интерпретируется и осмысляется. Индийские философы, равно как и западные, излагают свою точку зрения относительно норм морали и этических ценностей. Они также изучают отличительные особенности феноменального существования, подвергают критике информацию, полученную из внешнего опыта, и выводят основополагающие философские принципы. Индия, стоит отметить, и по сей день имеет оригинальный и самобытный подход к таким дисциплинам, как психология, этика, физика и метафизика. Главной задачей индийской философии, в отличие от западной, всегда было не познание как таковое, но трансформация посредством знания — всестороннее преобразование личности, и, как результат, более глубинное понимание своего внутреннего и внешнего мира; трансформация в её высшей степени реализуется как освобождение из круговорота рождений и смертей и всех страданий и ограничений материального существования. В этом отношении индийская философия оказывается гораздо ближе к религии, нежели критическое, секуляризированное мышление современного Запада. Индийская мысль близка школам таких выдающихся философов, как Пифагор, Эмпедокл, Платон, Плотин, Эпикур (и его последователи), а также стоикам и неоплатоникам; мы находим общее в суждениях Святого Августина, у средневековых мистиков, таких как Майстер Экхарт, и у более поздних представителей (Якоб Бёме из Силезии); среди философов немецкого романтизма близок к индийским философским концепциям Артур Шопенгауэр.

В индуизме взаимоотношения учителя и склонившегося у его стоп ученика определяются нуждами высшей цели — трансформации сознания. Как перед учеником, так и перед гуру стоит задача своего рода алхимического превращения души. Посредством не только лишь интеллектуального понимания, но изменений в сердце и душе (тех, что затрагивают саму суть его существования), ученик должен вырваться из неволи, из границ человеческого несовершенства и невежества, превосходя земной план бытия. Существует остроумная притча, которая наглядно демонстрирует эту педагогическую идею. Она встречается среди поучительных рассказов знаменитого индийского святого XIX века, Шри Рамакришны[2]. Подобного рода истории довольно популярны в дискурсе восточных мудрецов; зачастую они известны в простонародье каждому с младенческих лет и передаются устно, из поколения в поколение. Эти сказания несут в себе уроки, тысячелетиями наполняя сердца людей извечной мудростью, и каждый способен найти в них для себя нечто ценное. В самом деле, Индия является колыбелью устных преданий и мифов; в Европе индийские притчи и легенды получили широкую известность в Средние века. Присущие описываемым образам яркость и непосредственность позволяют извлечь зёрна мудрости каждому, невзирая на социальный статус и образованность. Они — яркий свет маяка, освещающего бескрайний путь в океане абстрактного мышления. Притчи о зверях — одни из многочисленных назидательных рассказов в арсенале восточной премудрости, иносказательно выражающие высшие духовные истины и служащие для того, чтобы облегчить их познание.

Нижеследующий пример повествует о детёныше тигра, который был воспитан среди коз, но посредством назидательных указаний духовного учителя смог осознать свою истинную суть. Его мать умерла при родах. Будучи беременной, множество дней она провела, впустую скитаясь в поисках добычи, как вдруг случайно набрела на стадо диких коз. К этому времени тигрица была уже очень голодна и этим можно объяснить её беспощадность; тем не менее, резкий прыжок спровоцировал схватки и начало мучительных родов, во время которых она и скончалась, будучи совершенно истощённой. Вскоре козы, рассыпавшиеся кто куда, вернулись на пастбище и заметили новорожденного тигрёнка, жалобно хнычущего у тела своей матери. Они приняли слабое существо из материнского сострадания и вскормили его вместе с собственным потомством, с любовью присматривая за ним. Малыш подрастал, и их забота вознаграждалась: тигрёнок выучил язык коз, адаптируя тембр голоса к их нежной манере блеяния, и проявил такую же преданность, как и любой детёныш из стада. Поначалу он испытывал трудности, пытаясь откусить тонкие стебли трав своими заострёнными зубами, но каким-то образом справился и с этим. Из-за вегетарианской пищи его телосложение было изящным и тонким, а нрав отличался необыкновенной мягкостью и кротостью.

Тигрёнок рос и вскоре достиг разумного возраста. Однажды ночью к стаду подошёл старый тигр; свирепый охотник напал на коз, и животные тотчас рассыпались во все стороны, кроме молодого тигра, который остался стоять на месте, лишённый страха. Он, конечно, был ошеломлён, столкнувшись лицом к лицу с ужасным зверем из джунглей, и пристально смотрел на него, застыв в изумлении. Через некоторое время он почувствовал смущение; раздалось слабое блеяние: тигрёнок сорвал тонкий лист травы и начал его разжёвывать, в то время как старый тигр неподвижно наблюдал за ним.

Неожиданно могучий разбойник произнёс: «Что ты здесь делаешь, среди этих коз? Что ты там жуёшь?» В ответ странное маленькое существо заблеяло. Старый тигр сделался воистину ужасающим. «Что за глупые звуки ты издаёшь?!» — взревел он и, не дождавшись ответа, грубо схватил тигрёнка за ворот и начал трясти, пытаясь привести его в чувство. Потом настоящий тигр оттащил испуганного молодого тигра в сторону пруда и, посадив его у берега, заставил взглянуть на зеркальную поверхность воды, освещённую лунным светом. Он сказал ему: «Смотри в воду. Сравни свой облик с моим. Разве есть какая-нибудь разница, и разве ты похож на козу? Ты тигр, такой же, как и я, и трава совсем не твоя пища. Твоя пища — мясо животных».

Молодой тигр ничего не ответил, но продолжал смотреть в воду, сравнивая два отражения. Затем, неловко переминаясь с лапы на лапу, издал тревожный, испуганный крик: свирепый старый зверь схватил и унёс тигрёнка в своё логово. Малыш вздрагивал в отвращении, когда дикий хищник вручил ему окровавленный кусок сырого мяса, оставшийся после утренней охоты. Тигр джунглей, не обращая внимания на беспомощное блеяние, грубо прорычал: «Схвати его! Съешь его! Проглоти его!» Детёныш сопротивлялся; вселяющая ужас окровавленная плоть оказалась зажата между зубами. Под строгим контролем старшего тигра он попытался прожевать и проглотить этот кусок. Непривычная жёсткость мяса вызывала у него затруднения; тигрёнок готов был снова издать жалобный стон, как вдруг ощутил вкус крови. Он был поражён, его нутро трепетало. Тигр почувствовал незнакомое прежде наслаждение, когда новая для него пища, пройдя через пищевод, попала ему в желудок. Неведомая пылающая сила, возникнув в чреве, пронизала весь организм; он почувствовал опьянённость и эйфорию. Его губы изогнулись, он облизал свои острые клыки, и, поднявшись, раскрыл свою пасть и широко зевнул, словно пробудился ото сна, что длился долгие годы, окутав его пленительными чарами. Тигр потянулся, выгнув спину и разгибая лапы; хвост хлестал по земле, как вдруг из его глотки вырвался дикий, торжествующий рёв хищника.

Тем временем угрюмый учитель внимательно и с большим удовлетворением наблюдал за ним. В сущности, произошла трансформация. Когда рычание стихло, старый тигр резко спросил: «Теперь ты знаешь, кто ты есть на самом деле?» — и, завершив посвящение своего молодого ученика в тайное знание его истинной природы, добавил: «Пойдём, нам пора собираться на охоту в джунгли».

История индийской мысли в период, предшествующий рождению Будды (563 - 483 гг. до н.э.) и распространению его учения, представляет собой постепенное усиление акцента на раскрытии истинной природы и слиянии с «высшим Я». В течение VIII в. до н.э. в философских диалогах Упанишад прослеживается критический сдвиг фокуса внимания со внешнего мира и материальной телесности ко внутреннему и нематериальному, подведя опасную идеалистическую склонность ума к её логическому завершению. Следствием этого явился процесс выхода из общеизвестных и обыденных представлений о мироздании. Подавляющее большинство сил макромира и соответствующих им энергий микромира были обесценены и отброшены назад в прошлое с таким бесстрашием, что вся религиозная система предыдущего периода оказалась под угрозой распада. Царям богов — Индре и Варуне, и божественным проводникам и наставникам — Агни, Митре и Брихаспати — больше не возносили молитв и не проводили жертвоприношений. Вместо символических хранителей миропорядка и моделей естественного и социального устройства, поддерживаемых и сохраняемых при помощи непрерывной последовательности обрядов и медитаций, всё своё внимание люди обратили вовнутрь, стремясь сохранить внутреннюю невозмутимость и достигнуть бескомпромиссного самосознания посредством очищения ума, систематического самоанализа, контроля дыхания и суровой йогической психопрактики.

Предтечи радикальной интроекции зародились ещё во времена ведических гимнов[3]; так, изложенное ниже заклинание на обретение власти призывает божественные силы, проявленные в различных формах, войти в человека и, наполнив собой его тело, одарить его всемогуществом.