История развития корейской литературы (учебное пособие)

Предлагаемая работа – первая попытка написания учебного пособия по корейской литературе. Читателю представлена история развития корейской традиционной литературы, образцы прозы и поэзии от ранних памятников до произведений конца IX века.

1. Ранняя литература – период Трёх Государств и Силла до X века

2. Литература Корё (918 – 1392)

3. Литература Ли (1392-1910)

В учебном пособии авторы попытались раскрыть основные черты этапов развития корейской литературы указанного периода и показать наиболее ориентировочные и яркие из них. В работе представлено творчество ведущих писателей и поэтов, определявших облик той или иной литературной эпохи, и их наиболее известные произведения.

Данное учебное пособие адресовано студентам, изучающим корейскую культуру, а также тем, кто интересуется литературой дальневосточного региона.

СОДЕРЖАНИЕ

1. Эпическая традиция в записях историков

Предание о Тангуне

Предание об основателе Когуре Томвоне-Чумоне

2. Проза на китайском языке.

Исторические сочинения и стела Квангэтхо-вану

Сюжетная проза на Иду в исторических трудах.

3. Поэзия на китайском языке.

Поэтическое творчество Чхве Чхи Вона

4. Поэзия на родном языке хянга

Хянга в «Житии Кюнё» и в «Самгук юса»

1. Исторические сочинения

«Житие Кюнё» Кюнё Чон

«Исторические записи Трех государств» Самгук Саги Ким Бусика.

«Биография выдающихся наставников Страны, что к востоку от моря»

Хэдон косын чон

«События, оставшиеся от времен Трех государств» Самгук юса Ким Ирёна

2. «Пустяковые речения» пхэсоль

3. Поэзия на китайском языке.

Поэтическое направление «Литература бамбуковых рощ»

Творчество Ли Инно (1152-1220)

4. Поэзия на корейском языке

Корейская литература (ХV-XVI вв.)

1. Поэзия на корейском языке

Каса - напевные строфы. Творчество Чон Чхоль (1537-1594)

2. Проза и поэзия на китайском языке

Творчество Ким Си Сыпа (1435-1493)

Творчество Лим Дже (1549-1587)

1. Поэзия и проза XVII в.

Лучшие образцы корейской средневековой повести

Поэзия на корейском языке чан-сиджо

Поэзия на ханмуне

2. Поэзия и проза XVIII в.

Поэзия на корейском языке кихэн – каса

Поэзия на корейском языке кюбан- каса

Дневник госпожи Хон

Творчество Пак Инно (1561 - 1642)

Первый корейский роман и творчество Ким Ман Чжуна (1637-1692)

Творчество Пак Чи Вона (1737-1805)

1. Традиционные жанры поэзии и прозы

Поэзия сиджо и каса

2. Поэзия на китайском языке

Творчество Ким Сакката (1801-1863)

3. Проза на китайском языке

4. Биография чон на китайском и корейском языках.

5. Театральное действо пхансори

Кумараджива – деятель китайского буддизма (он был родом из Индии), жил в конце IV – начале V в. Причислен к архатам.

Сын – мера сыпучих тел, равная 1,8 л.

Чан – мера длины, равная 3,33 м.

Чхумо – одна из архаических форм имени Чумон. В Самгук саги указано, что Чумон получил посмертное имя Тонмён-ван.

Небесная колесница покинула страну – образное выражение, обозначающее кончину государя.

Гуйцзи – один из городов Китая, современный Шаосин в провинции Чжэцзян, славился своими древностями и красивыми пейзажами.

Достопочтенный Мунсун – прозвание известного корейского поэта Ли Кюбо (1168-1241).

Чинянский князь – титул военного властителя Чхве У (? – 1249). Клан военных и семьи Чхве фактически управлял страной с 1196 по 1258 г.

Хуан-ди – легендарный император, якобы правивший Китаем в III тыс. до н.э. Считается основателем наук и ремесла.

Чжоу – династия, правившая в Китае (1122-247 до н.э.)

Хань – династия, прапвившая в Китае (209- до н.э. – 220 н.э.)

Пи – удельный правитель владения У в Китае, самовольно велел отливать медные деньги в 157 г. До н.э. поднял восстание против династии Хань.

У-ди – император династии Хань (правил 140-87 до н.э.)

Юань-ди - китайский император (правил 48-33 до н.э.)

Гунн Юй (124-44 до н.э.) – советник государя и начальник цензората. При Юань-ди неоднократно подавал доклады, осуждавшие роскошь двора и недостойные дела сановников, предлагал средства к устранению смут и снижению налогов.

Цзинь – династия, правившая в Китае (265-420).

Хэ Цяо (? – 292) – прославился как человек, владевший несметными богатствами

Лу Бао (конец III – начало IV вв.) – отшельник даосского толка, написавший «Рассуждение о жадности к деньгам», где осуждал накопление богатства и призывал к простой и непритязательной жизни.

Жуань Сюньцзы (Жуань Сю, 270-311) – знаток «Книги перемен» и Лао-цзы, приверженец учения «чистых бесед». Намеренно остранялся от встреч с людьми

Ван Ифу (Ван Янь, 256-311) – последователь даосизма в древнем Китае; славился своим бескорыстием и даже не произносил слово «деньги»; однажды, когда он спал, его жена приказала служанке разложить деньги вокруг его ложа, проснувшись, Ван Ифу воскликнул: «Уберите прочь эту дрянь!»

Лю Янь (715-780) – экономист, специалист по финансам и налогооблажению, автор «Трактата о пище и деньгах».

Пхансори – это музыкально-драматический жанр (типа сказа)

Квандэ – народные актеры

Анири – вступление

Каса – стихи большого объема, типа поэм - размер (по четыре слога)

Чунмори – размер 8/12

Чунчунмори – размер 8/12 но в быстром темпе

Чачжынмори – очень быстрый темп

Кемон ундон – просветительское движение

Сичжо - короткие стихотворения

Тончжу – современная провинция Канвондо

Киль – мера длины, равная 3,3 м.

Йечжон – король династии Ли, правил в 1469 г.

Сонби – ученый, образованный человек.

Сонмё – посмертное имя государя Сончжона, правил 1470-1494.

Чинса – ученая степень, которую присваивали тем, кто занял на экзаменах три первых места.

Мусса – военный чиновник

Сангук – первый министр

Хянга – ритуальные песни, тексты

Хваран – особая социальная организация, которая готовила специально обученных для управления людей – администраторов и военных, выполнявших и одновременно и функции жрецов-поэтов, они так и назывались - хвараны.

Историю литературы прежде всего следует разделить на периоды. В корейском литературоведении эти периоды связывают с временем существования ранних государств на полуострове, а затем – правления династий. Соответственно корейские исследователи литературы выделяют три больших периода: трех государств и Сила (до Х в.), Корё (X-XIV вв.) и Чосон (Ли) (XIV – нач. ХХ вв.). Этой традиционной периодизации российское востоковедение литературоведение пробовало оказать сопротивление. В 60-х годах на эту тему развернулась дискуссия, которая, однако, не имела реальных результатов. Даже в академическом издании «Истории всемирной литературы» (1983-1989 гг.), где есть главы, посвященные Корее, вся литература разделена по векам.

Однако, исследователи культуры Дальнего Востока сохраняют верность периодизации по династиям. В самом деле, в Корее воцарение новой династии всегда было связано с периодом смут и перемен в духовной жизни страны. Литература, естественно, жила в русле этих перемен, а подчас и предвосхищала их: каждый период выдвигал свои приоритетные темы, выделялся в истории литературы пристрастием к разным видам и жанрам. Например, династия Корё была знаменита историческими сочинениями и поэзией на китайском языке, а Ли – развитием национальных жанров поэзии и прозы. Поэтому здесь в качестве основы предложена принятая в Корее традиционная периодизация истории литературы.

1. Ранняя литература (период трех государств и Сила – до середины Х в.)

2. Литература Корё (918-1392): первый период (Х в. – первая половина XII в.), второй период (конец XII в. – XIV в.)

Внутри этих периодов очерки творчества писателей и характеристики отдельных произведений расположены в хронологическом порядке, они распределены по языковому признаку в зависимости от того, написаны сочинения по-корейски или по-китайски, а затем – по видам и жанрам.

Корейская литература является частью дальневосточного культурного комплекса, и это определило многие ее особенности – прежде всего письменность и язык. Уже в первых веках нашей эры корейцами были заимствованы китайская иероглифическая письменность и язык, который и по фонетической системе, и по структуре совершенно не похож на корейский. Вместе с иероглифом пришло и его звучание, на корейской языковой почте оно модифицировалось в соответствии с фонетической системой корейского языка. На китайском языке создавались произведения корейской прозы и поэзии. Вплоть до конца XIX в. Он оставался официальным «государственным языком» документов, исторических и философских трактатов и литературы вообще, хотя в XV в. Было создано собственное, очень легкое для запоминания буквенное письмо, знаки которого точно соответствовали звукам речи корейского происхождения стала иногда записываться не иероглифами, а в «корейском чтении» - буквенной графикой.

Не следует думать, что до создания национального алфавита не существовало письменной литературы на корейском языке. Еще в древности корейцы пытались приспособить иероглифическое письмо для записи текстов на родном языке. Для этого иероглиф обычно использовался как фонетический знак, но «фонетическая роль» иероглифа не была закреплена строгой упорядоченной системой. Каждый автор выбирал для записи корейского слова китайский знак по своему вкусу (а количество используемых иероглифов насчитывает не одну тысячу), и сохранившиеся тексты, записанные таким способом, теперь очень трудно расшифровать. Да и в те времена, думаю, читались они совсем не легко.

Таким образом, изначально корейская литература создавалась на двух языках, при этом на ранних этапах произведения, написанные по-корейски и по-китайски, считались равноценными и не разделялись по степени их совершенства и «благородства». Это произошло позднее: сочинения, написанные на корейском языке, стали восприниматься как «низкие», а на китайском – как «высокие». Существовало только предпочтительное использование того или иного языка для разных типов сочинений, например, для текстов, связанных с местной культурой – корейский, для официальных исторических сочинений – китайский. Пренебрежительное отношение к родному языку как «вульгарному» появилось гораздо позднее, только во времена правления династии Ли.

В этот период среди ученого сословия было распространено мнение, что писать на корейском языке пристало простолюдинам, истинная литература могла быть создана только на китайском языке. Однако после появления национальной письменности, особенно во второй половине правления династии Ли, в творчестве многих писателей появляются произведения как на китайском, так и на корейском языках. Более того, некоторые литераторы стали обвинять своих собратьев в раболепстве перед чужим письменным словом и призывали обратиться к творчеству собственного народа.

Вместе с письменностью в Корею пришли и жанры китайской поэзии и прозы. Жанры имели свои названия и обозначения. В поэзии, например, (кит. чольгу цзюэцзюй), юльси (кит. люйши), (акпу кит. юэфу), в прозе – чон (кит. чжуань), ки (кит. цзи_, соль (кит. шо), нок (кит. лу). Названия жанров трудно адекватно перевести на русский язык, поскольку прямой перевод иероглифов, входящих в наименование, не дает представление об особенностях данного жанра (например, поэтический жанр чольгу буквально переводится как «оборванные строфы», акпу – «музыкальная палата»). Эти термины требуют объяснения с непременным привлечением иллюстративного материала. В настоящее время опубликовано много переводов и исследований по китайской поэзии, поэтому все необходимые сведения можно почерпнуть из этих специальных работ.

Общие представления о китайском стихосложении даны в данной работе ниже, в разделах, посвященных корейской поэзии на китайском языке. Такого же рода замечания относятся и к жанровым показателям прозы: разъяснения можно найти в главах, рассказывающих о корейских «повестях» и «романах». Эти жанровые обозначения обычно ставили после названия произведения, независимо от того, на каком языке они написаны. При этом надо обратить внимание на то, что названия произведений и поэзии, и прозы, как правило, записывали на китайском языке. Следует заметить, что китайские знаки сохранялись в названиях сочинений традиционной литературы вплоть до ХХ в., а подчас их можно увидеть и в современной прозе. Конечно, за многие века появилось множество произведений, больших и маленьких, разных по содержанию, но каждое из них непременно помечено традиционным китайским обозначением жанра. Западные и российские исследователи, как правило, игнорируют эту особенность литературы и распределяют ее произведения по своим привычным жанрам.

Чтобы не вносить путаницу в принятую российским корееведением систему жанров, в данной работе название жанра, обозначенного в соответствии с терминологией нашего литературоведения, сопровождается транскрипцией корейского жанрового жанра. Заметим, что произведения корейской поэзии на родном языке не были включены ни в китайскую, ни в европейскую систему жанров, они сохранили корейские жанровые названия, например, сичжо (короткие стихотворения), или каса (стихи большого объема, типа поэм), хотя записывались эти названия с помощью китайских иероглифов.

После рассказа о каждом периоде предложен список литературы на русском и западно-европейских языках, куда включены переводы произведений и монографии, посвященные памятникам словесности данной эпохи. Китайская цивилизация принесла в Корею конфуцианство и даосизм. Через Китай пришел и буддизм. Иноземные учения вступали в контакт с местными культурными представлениями, которые были воплощены в мифах и ритуалах. Возможно, общность древних корней корейской и континентальной культурной помогла прорасти и прижиться на местной корейской почве конфуцианству и буддизму. К тому же, буддизм не только «прижился», но и стал хранителем текстов корейской традиционной культуры. Стараниями буддийских наставников были записаны древние ритуальные песни, мифы и предания. В результате образовался «культурный сплав», который и сформировал своеобразный облик корейской литературы.

В работах по истории литературы обычно не ставится вопрос, кому была адресована проза и поэзия. Кто был читателем многочисленных произведений, написанных на китайском и корейском языках? Конечно, то, что было создано на ханмуне (корейском варианте китайского литературного языка вэньянь), предназначалось образованным людям – тем, кто не только знал китайский язык, но и был хорошо начитан в китайской литературе, понимал особенности ее системы образных средств. Чтобы постичь смысл произведения, написанного на китайском литературном языке, надо было проникнуть в глубину произведений китайской классики, поскольку за каждым упомянутым именем или цитатой из китайского сочинения тянется цепь исторических и литературных ассоциаций. «Китаизмы» широко использовались и в литературе на корейском языке. Имена героев китайской литературы и устойчивые поэтические выражения, заимствованные из сочинений китайских классиков, в языке корейской поэзии и прозы служили знаками определенных ситуаций, предметов и их качеств – они были «штампами красивого высказывания». Изречения и стихи на ханмуне, которые обильно цитировались в произведениях, часто записывались корейским буквенным письмом и, по видимому, не всегда были понятны читателю, не воспринимались на слух. Получается, что написанное на китайском языке хотя и не всегда понятно, но уже само по себе красиво именно потому, что это выражено на языке, который считался «образцовым». Смысл изречения отходит на второй план, ибо цитаты из китайский сочинений, имена героев, данные в корейском чтении (да и в иероглифах тоже) могли быть расшифрованы только теми, кто был хорошо начитан в китайской литературе.

Язык традиционной поэзии и прозы был «знаковым»: в мастерстве ценилось сопричастие образцу – умение автора искусно вплести в свой текст «чужой, готовый» образ, а вовсе не оригинальность.

Основой для написания этого учебного пособия послужили исследования специалистов по корейской литературе из Республики Корея: «Общая история корейской литературы» Хангук мунхак тхонса в пяти томах Чо Тониля (20е изд., 1989 г.), труды Хван Пхэгана, Чон Кюбока и Ким Тонгука, а также работы литературоведов КНДР: Ким Хамёна, Юн Сепхёна, Ко Чонока.

Для написания разделов, посвященных корейской поэзии авторы опиралась на работы М.И. Никитиной: «Древняя корейская поэзия в связи с ритуалом и мифом», «Корейская поэзия XV-XIX вв. в жанре сичжо», статьи, посвященные реконструкции представлений древней корейской культуры, а также ее переводы стихов и прозы. В работе над описанием особенностей ранней поэзии, созданной на китайском языке нам помогла книга Л.В. Ждановой «Поэтическое творчество Чхве Чхивона», и ее статьи о творчестве поэта Ли Кюбо, исследования Д.Д. Елисеева, посвященные изучению литературы пхэсоль и жанра новеллы («Корейская средневековая литература пхэсоль» и «Новелла корейского средневековья») При написании учебного пособия были использованы исследовательские статьи и предисловия к сборникам переводов, опубликованные Л.Р. Концевичем. Большую помощь в работе над ранним периодом истории литературы оказали труды М.Н. Пака: исследование и перевод памятника «Исторические записи трех государств» Ким Пусика; работы А.В. Соловьева, посвященные исторической биографии, а также книга Р.Ш. Джарылгасиновой «Этногенез и этническая история корейцев», где исследованы ранние эпиграфические памятники и, в частности, текст стелы государя Когуре Квангэтхо-вана.

Для иллюстраций приводится подстрочные переводы поэзии, выполненные М.И. Никитиной, а также художественные переводы корейской поэзии, выполненные А.А. Ахматовой, А.Л. Жовтисом и Л.Н. Меньшиковым.

В этой работе мы предлагаем свою версию истории корейской литературы. Конечно, авторы, не могли охватить творчество всех писателей, которые появлялись в корейской литературе на протяжении многих веков ее существования. Этим темам посвящены исследования корейских литературоведов. Поэтому, здесь пойдет речь прежде всего о ведущих фигурах, определивших облик той или иной литературной эпохи, и о важнейших произведениях. Авторами представлена лишь общая схема развития корейской традиционной литературы, которая дает возможность познакомиться с основными ее особенностями, с чертами ее «непохожести» на искусство слова в культурах других народов.

Учебное пособие адресовано студентам – филологам (бакалавриат 2-3 курс), а также тем, кто хочет получить представление о литературах дальневосточного региона. Тем же, кто намерен специально заняться исследованием корейской литературы, читать лекционные курсы по этому предмету, следует изучить «базовые» работы, посвященные отдельным жанрам и творчеству писателей, указанные в библиографии и в данном Введении.

Литература всякого народа не может быть отделена от него самого, от той почвы, на которой этот народ живет, от истории, которую он творит, от всей совокупности содержания его жизни и культуры. Это относится и к корейской литературе.

Корея принадлежит к числу древнейших государств Восточной Азии. Самым ранним государственным образованием в ее истории считается древний Чосон, время расцвета которого относится к V – VI вв. до н. э. От названия «Чосон», что означает «Страна утренней свежести» или «Утреннее спокойствие» происходит название страны. Позднее к (I в. до н.э.) на корейском полуострове и землях, некогда входивших в древний Чосон, возникли раннефеодальные государства: Когурё, Пекче, Силла. Наступил так называемый период Троецарствия «Самгук саги».

Когурё, Пекче и Силла вели длительную междуусобную борьбу, особенно усилившуюся в IV – V вв. Бесконечные войны создавали условия для вмешательства извне в дела воюющих государств. На полуостров неоднократно вторгались войска китайской династии Суй и Тан. Крупным событием в истории Кореи было создание единого государства Силла, в VII – VIII вв. превратившегося в сильное централизованное феодальное государство. Однако, в конце VIII – начале IX вв. государство постепенно приходит в упадок. Участились феодальные междоусобицы. Насущной задачей стало объединение страны и прекращение кровавых феодальных распрей.

Земли полуострова объединил полководец Ван Гон (877 – 943). В 918 г. он образовал государство Корё. По традиции считается, что отсюда произошло европейское название Кореи. Столицей Корё стал Когён (Кэсон), были учреждены ещё три «малые столицы»: на Западе – Согён (Пхеньян), на Востоке – Тонгён (Кёнджу) и на Юге – Намгён (Сеул).

В конце X в. границам Корё стали угрожать племена киданей. После поражения в 1019 году они долгое время не возобновляли попыток захватить земли Корё.

В конце XI вв. государство Корё стало заметно ослабевать. В XII в. среди феодалов развернулась борьба за власть. Ослабление централизованного государства сочеталось с ростом феодальной эксплуатации. Ширилась волна народных восстаний. В последней четверти XII в. они трижды перерастали в крестьянские войны.

Во второй половине XIV в. в результате дворцового переворота в стране, утвердилась династия Ли, правившая до 1910 года. Основатель династии Ли Сонге свое государство назвал «Чосон» в память о древнем Чосоне. Новый король и его преемники приняли меры к возрождению в Корее централизованного государства.

В средние века корейский народ не раз оказывал вооруженное сопротивление иностранным захватчикам. В XII-XIV вв. он вел упорную борьбу против вассальной зависимости от монгольских ханов, в конце XVI в. они дважды отражали вторжение японских завоевателей, в начале XVII в. сражались с маньчжурскими племенами.

Корейский народ, как и другие народы, с древних времен имеет свой фольклор: песни, мифы, легенды, исторические предания, сказки, пословицы. Народы и племена, населявшие в древности Дальний Восток и корейский полуостров, по–своему объясняли происхождение земли, неба, заставляли в своих мифах шестерку драконов везти колесницу солнца, населяли вполне земными существами луну, рассказывали, почему у осьминога восемь ног, а у змеи их нет совсем. Отголоски этих мифов можно найти в сказках, до сего дня, бытующих в Корее.

Древние корейские племена знали хорошо ритуальные песни – пляски - трудовые, календарные. В дальнейшем от них отделилась песня, положившая начало индивидуально – поэтическому творчеству. Упоминание об этих ритуальных синкретических действах есть в древних китайских памятниках – «Истории династии Хань» Ханшу и «Истории Троецарствия» Сальгочжи.

Корейская литература зародилась в начале I тысячелетия. Это было время, когда на корейском полуострове осваивались идеалы государственного устройства, разработанные конфуцианской традицией. В Корее создается своя литература традиционной учености, в которой главное место отводится историческим трудам и сочинениям, проникнутым назидательностью, поучительностью. Конфуцианская линия в литературе была связана с зависимостью личности от интересов государства.

В первых веках нашей эры в Корею проникает буддизм. На корейской почве вырастает своя интерпритаторская и затем самостоятельная философская литература, но воздействие буддизма на корейскую литературу было шире, оно не ограничивалось только «специальной» буддийской сферой». Буддийская сфера в корейской литературе тяготела к известной свободе личности от общественной связи: Буддизм подразумевал индивидуальное начало в человеке, которое проявляется на пути его освобождения от суеты мирской, личную творческую активность в выборе этого пути, ведущего в постижении истины.

Эти два потока в одной культуре довольно своеобразно воплощались в литературе.

На рубеже второго – первых веков до нашей эры в Корею стала проникать иероглифическая письменность. Освоение в начале нашей эры иероглифической письменности помогло Корее приобщиться к наследию дальневосточной культуры и дать письменное выражение собственной литературе. Возникает произведения на ханмуне (т.е. кореизированном китайском вэньяне) рядом с ними существуют произведения на Иду так назывался способ записи родной речи средствами китайской иероглифики, где использовалось то лексическое значение иероглифов, то их звучание.

Корейская литература периода зарождения особенно активно обращается к фольклору. Эпическое творчество, например, осваивалась в исторических произведениях в связи с государственным идеалом; оно питало буддийскую биографию и было источником тем для крупнейших поэтов эпохи. Мифы, предания, шаманские легенды использовались в сочинениях буддийских авторов, так как интерес к местному фольклору был в традициях буддизма.

Корейской культуре было свойственно противопоставление графически зафиксированного текста и устного сообщения. Первый, почитался как ценный, значимый, достойный доверия, - второй считался гораздо менее ценным – сомнительной достоверности. Не всё с точки зрения авторов того времени, могло быть переведено из низшего ранга в высший, т.е. записывалось отнюдь не всё, что рассказывалось. И для того, чтобы автор мог ввести в своё произведение материал явно устного происхождения, он должен был располагать им уже в записанном виде, дать ссылку на источник, либо как-то убедительно обосновать своё обращение к устному источнику.

Итак, проникновение конфуцианства и буддизма на корейский полуостров оказало определённое влияние на формирование корейской литературы. Иногда это влияние оказывалось в выборе поэтической формы, тем и сюжетов произведений, иногда оно проявлялось в виде определенного морально–религиозного освещения сюжета.

Устное народное творчество племён, населявших полуостров в глубокой древности, в сочетании с элементами буддизма и конфуцианства стало основой для становления и развития корейской литературы.

Классическую литературу Кореи можно разделить на три периода:

1. Ранний период, начало которого теряется в веках, - до середины X в. От этого периода сохранилось менее всего памятников, остались лишь названия отдельных сочинений и некоторые фрагменты. На основании этих материалов можно предположить, что первый период характеризовался развитием исторической прозы. Это было время расцвета поэзии на родном языке и становление поэзии на ханмуне.

2. Литература Коре (918-1392). Первый период: середина X–XII вв. – период укрепления государственности и, как следствие этого в литературе преобладают конфуцианские идеалы. Создаются корейские литературные памятники исторической прозы. Второй период: XII–XIV вв. – период ослабления государственности. В литературе, как объект изображения выделяется частное лицо. Появляется ряд новых поэтических и прозаических жанров, рождается новый для Кореи вид прозы малых форм – пхэсоль.

3. Литература Ли (1392-1910). Первый период XV-XVI вв. Второй период XVII-XVIII вв. Третий период- XIX в.

Корейская литература первого периода представлена в основном фрагментами. Судить о ней можно на основании косвенных данных и во многом предположительно.

Корейская литература зародилась в первых веках нашей эры со времен образования первых государств и появлением письменной традиции. Формирование нового государственного образования или новой династии всегда сопровождалось периодом переустройств и перемен в духовной жизни, что естественно отражалось на литературе, жившей в русле этих перемен. Каждое время диктовало свои приоритетные темы и пристрастия к тем или иным жанрам. Поэтому традиционную корейскую литературу легче рассматривать по периодам, связанным со временем существования ранних государств, а затем – правления династий.

1. ЭПИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

Самая ранняя литература связана с появлением первых государств и формированием государственного устройства. От этого периода сохранилось менее всего памятников, остались лишь названия отдельных сочинений и некоторые фрагменты, включенные в исторические сочинения более позднего периода. На основании этих материалов можно предположить, что первый период характеризовался развитием исторической прозы. Исторические сочинения, рассказывая о появлении ранних корейских государств, на первый план выдвигают «основателя», который, как правило, имеет необычное происхождение и даже приходит из другого мира. Его задача – цивилизовать «неустроенную» территорию и «неорганизованный» народ. Герой-устроитель был главной фигурой преданий, рассказывающей об основателях государств. До наших дней дошли в основном тексты, включенные в записи корейских и китайских историков. Предания о чудесном рождении и необыкновенных деяниях основателей первых корейских государств записывались и сохранялись особенно тщательно, поскольку необычное происхождение и удивительные подвиги государей-основателей рассматривались как знаки «законности» их власти, данной им Небом. Дело в том, что тщательный подбор сведений этих знаков был в традициях конфуцианской историографии, в русле которой развивалась корейская историческая литература.

Долгое время все фольклорные произведения с более или менее развитыми чертами индивидуального творчества существовали в устном виде. На протяжении столетий происходил естественный отбор фольклорного материала: шлифовались сюжеты и стиль. Исторические предания были живой традицией для ранней корейской литературы. На них опирались не только составители официальных исторических сочинений чонса, как например Ким Бусик, но и авторы неофициальных историй яса, в частности автор «Событий, оставшихся от времен трех государств» Ким Ирён, которые в своих трудах широко представили национальные эпические произведения, положившие начало возникновению прозаических произведений.

Особенно значительное место занимают предания об основателе государства Когурё Тонмёне-Чумоне и предание об основателе государства Чосон Тангуне-Вангоме.

У корейских преданий-легенд существует тесная связь с волшебными сказками, порой даже трудно определить, где кончается легенда и начинается сказка. А сказочный сюжет трудно определить от реальной истории страны. Вот почему в корейском фольклоре немало сюжетов об основателях древних корейских государств Чосон, Когурё, Силла. Мифические персонажи представляются как полуисторические-полулегендарные правители или герои Кореи.

Предание о Тангуне

Предание об основателе самого раннего государственного образования на территории корейского полуострова Чосон впервые упоминается в «Событиях, оставшихся от времен Трех государств» Самгук юса Ким Ирёна, а также, созданных в том же XIII в. «Рифмованных записях об императорах и государях» Ли Сынхю. До этого лишь в одном из вариантов «Истории Вэй», составленной в IV - V вв. н.э., упоминается имя Тангуна. Однако нет оснований считать, будто этот миф, в основе которого лежит архаическое представление о рождении прародителя, сложился позже других. В «Самгук юса» запись лаконична, в ней названы главные действующие герои, но их функции и деятельность не развернуты.

«В древних записях сказано: был когда-то Хванун, сын Хванина (так звался Индра, Повелитель Небес). Замыслил Хванун жить среди людей, и не раз хотел он опуститься на землю. Узнал о его замысле Хванин и решил, что много пользы доставит Хванун людям. Он высмотрел на земле высокую гору о трех вершинах по имени Тхэбэк, вручил сыну три небесные печати и послал его управлять людьми.

Спустился Хванун на самую высокую вершину Тхэбэка с трехтысячною дружиной – там, где священное дерево – жертвенник духам. С тех пор и называют это место Обителью духов и величают Хвануна владыкой небесным.

Хванун повелевал духами Ветра, Дождя и Туч, указывал сроки всякому злаку, ведал людскими судьбами, исцелял хвори, отмерял наказания, учил отличать добро от зла. Словом, вершил он делами каждого из трехсот шестидесяти дней годовых, наставлял людей на путь истинный в этом мире.

Обитали тогда в одной пещере медведь и тигр. Они часто молились Хвануну, чтобы он превратил их в людей. Тогда дал их Хванун по стебельку полыни и двадцать чесночин и велел им съесть их и не показываться на солнце сто дней. Но тигр не выдержал испытания и не смог стать человеком. А медведь через сто дней превратился в женщину.

Долго не было у нее мужа. Приходила она к священному дереву и молила духов о ребенке. Тогда обернулся Хванун человеком и взял ее в жены. И родился у них сын, и назвали они его Тангуном.

В год Тигра, на пятидесятом году царствования китайского правителя Яо. Тангун основал столицу в Пхеньянской крепости, а страну назвал Чосон. Затем перенес он столицу в Асадаль, что у горы Пэгаксан и правил страной полторы тысячи лет.

Взойдя на престол в год Зайца, чжоуский Хуван пожаловал Цзи-цзы земли в стране Чосон.

Тангун перенес столицу в Чандангён, воротился в Асадаль, а затем покинул мир людей и сделался горным духом. Было ему в ту пору тысяча девятьсот восемь лет.

Следует обратить внимание на несколько моментов, которые могут раскрыть мифологическую основу предания. Во-первых, небесный персонаж спускается с неба на гору и организует жизнь людей. Названный сыном Индры – ведийского божества, ведающего грозой, - он тем самым подчеркивает влияние буддийского учения, при распространении которого положительные корейские божества получали имена ботхисатв. Несомненно, Индра заменил здесь некое корейское архаическое верховное божество, подлинного имени которого мы восстановить не можем. Ясно также, что верховный владыка послал на землю своего сына и вручил ему три небесные печати. Думается, что и эта деталь явно более позднего происхождения. В Китае, а потом и в других странах Дальнего Востока, печать считалась символом государственной власти, но, например, ни в одном древнекитайском мифе о печатях не упоминается – это реалия более позднего времени – периода развитой государственности.

Также упоминается, что он повелевал духами Ветра, Дождя и Туч, подчеркивая этим свое божественное происхождение. Кстати, в иероглифическом тексте Ирёна «помощники» сына Небесного владыки получили китайские наименования, что, скорее всего, связано с тем, что автор «Самгук юса» просто заимствовал некорейские, но привычные обозначения из древнекитайских памятников, скрыв за иероглифическими знаками имена древнекорейских богов.

Во-вторых, женой Хвануна становится медведица Уннё, прошедшая через тьму страданий и превратившаяся в человека. И от этого брака рождается герой – Тангун, как порождение союза земли и неба. Корейская мифологическая традиция выдвигает на первый план гармоничное соединение двух противоположных начал, которое и порождает героя-устроителя, то есть в результате устанавливается гармония. Этот отрезок предания дает почувствовать дыхание первобытной мифологии, измененной в соответствии с историческим развитием общества. В архаических преданиях большинства народов, звери легко меняют свой облик и превращаются в людей.

Далее в миф введен исторический контекст – время правления Тангуна соотнесено с царствованием образцового императора Яо, время правления которого относится к третьему тысячелетию до нашей эры. И только затем появляется Цзи-цзы, которого китайская историческая традиция называет основателем государства Чосон, т.е. в сочинении Ирёна ему отведена вторичная роль. А Тангун просто устраняется от человеческих дел и возвращается к своей исконной природе, став горным духом.

Предание об основателе государства Когурё Тонмёне-Чумоне

Самые ранние тексты этого предания упоминаются в китайских источниках, а самый ранний корейский текст записан на стеле государя Когурё Квангетхо-вана (V в. н.э.), эти записи лаконичны. Развернутое сюжетное повествование об основателе Когурё содержится в «Исторических записях Трех государств» Самгук Саги Ким Бусика и поэме Ли Гюбо «Тонмён-ван».

В четвертой луне Небесный государь послал своего сына на землю, который в сопровождении большой свиты, спустился на гору Унимсан. Утром он выслушивал дела царства, а вечером возвращался на небо.

В реке обитало Божество реки. Было у него три дочери. Однажды, когда они вышли из реки на прогулку, государь заметил их и решил одну заполучить в жены, но девушки, увидев его, испугались и ушли в воду. Тогда он нефритовым кнутом на земле нарисовал медные хоромы, и они тут же воздвиглись. В покоях расстелили циновки и поставили чаши с вином. Девушки вошли в покои и принялись угощать друг друга, а когда государь попробовал их поймать, ему удалось задержать только старшую.

Божество реки, узнав об этом, разгневалось и потребовало от государя обряда бракосочетания. Сын Небесного государя вместе с дочерью Божества реки отправился в подводное царство. Пройдя через испытания, которые сотворило Божество реки, сын Небесного государя одержал победу и убежал из подводного царства, оставив там дочь речного божества. За непослушание отец велел вытянуть губы дочери так, чтобы она не могла разговаривать, и отправил ее на дальнее озеро.

В тех краях правил государь Кымва. Однажды он поймал неизвестного зверя, оказавшегося дочерью Божества реки и женой сына Небесного государя, о чем она сообщила после того, как ей обрезали губы. Тогда Кымва поселил ее в отдельном дворце. В ее лоно проник солнечный луч, она зачала и родила яйцо. Государь испугался и велел его выбросить, но яйцо стали охранять птицы и звери, и тогда Кымва велел вернуть его матери. В конце концов, яйцо раскрылось, и родился необыкновенный мальчик. Ему дали имя Чумон.

Чумон обладал большими способностями и за это его невзлюбили сыновья государя. Тогда государь послал пасти его коней. Чумон решил бежать и основать свое государство. В царском табуне он выбрал коня и вместе с тремя товарищами бежал. Оторвавшись от погони, Чумон нашел новые земли, состязался с правителем тех мест и утвердился в качестве государя. Осенью в девятой луне государь поднялся на небо и больше не вернулся, его нефритовый кнут наследники похоронили в горе.

Предание у Ли Гюбо имеет развернутый сюжет и четко делится на две части: в первой встреча - сына Небесного государя и дочери Божества реки, во второй – описание необыкновенного рождения деятельности героя-основателя государства Когурё. Как и в первом предании, сын Небесного государя спускается на земле вершить людские дела и встречает земное сказочное существо. Но в отличие от предания о Тангуне здесь ситуация имеет более развернутый характер, осложненный множественными эпизодами и второстепенными героями. В ситуацию включается «местный царь» Кымва, помогающий речной деве избежать наказания. И далее повествование возвращается к основной сюжетной линии – брачному соединению небесного и земного персонажей – как проникновение солнечного луча в лоно дочери Божества реки. Таким образом, обосновывается необыкновенное рождение Тонмёна. Путь героя от появления на свет до основания им нового царства осложнен множественными эпизодами-препятствиями. Став государем, Тонмён умирает, уходит в гору. Также как и предание о Тангуне, время жизни Тонмёна введено в исторический контекст.

Оба предания об основателях государств построены по схеме взаимоотношений небесного и земного персонажей, определяющих состояние мира: мир пребывает в хаосе до встречи антагонистических персонажей, и только их соединение приводит существующее в состояние гармонии. Появление устроителя, его внутренняя сила устанавливает новое начало, преобразующее хаос в космос, и в основе решения конфликтов оказывается не идея борьбы с противником, а гармоничное соединение двух противоположных начал, дающих новое рождение. Быть может, поэтому в произведениях традиционной корейской нет активных борцов, только пассивные обладатели благородных качеств.

Эпические тексты дают возможность понять, каким в древности видели мир и как мыслили поддерживать в нем гармонию. В этих текстах заложены культурные представления народа, которые не исчезают со временем, а продолжают жить, в частности, в литературных произведениях.

2. ПРОЗА НА КИТАЙСКОМ ЯЗЫКЕ

Исторические сочинения и стела Квангэтхо-вану

Проза на ханмуне, по–видимому, является наиболее ранним видом корейской литературы. Исторические сочинения этого периода,- яркое тому подтверждение. По свидетельству историографа XII в. Ким Бусика, в Силла в 545 году была составлена «История царства», в Пекче в 372 году – «Документальные записи», а в Когурё в 372 году – «Записи о прошлом». Эти памятники не сохранились, также не дошли до нас и более поздние исторические произведения: Когурезское «Новое собрание» (VII в.), сокращенная история, созданная на основе «Записи о прошлом», исторические произведения Пекче «Летописи Пекче», «Новый свод Пекче». По свидетельству поздних авторов, в эпоху Силла также существовали исторические памятники – «Древние записи Трёх хан», «Древние записи восточных пределов», «Древня история Силла».

В нашем распоряжении нет сочинений исторической корейской прозы до XI в. в полном виде. Однако приведенные выше названия произведения, фрагменты, дошедшие в сочинениях более позднего времени, а также тот факт, что в XI – XIII вв. уже существовала вполне сложившаяся корейская литература, позволяет предположить следующее: в Корее в первом тысячелетии была развитая историческая проза на ханмуне, давшая, в частности, образцы биографического жанра. Эта традиция была настолько сильной, что корейцы осознавали свою житийную традицию как отличную от китайской. Существовал специальный термин ханджон («отечественные жизнеописания»), которые, по мнению некоторых корейских исследователей, употреблялся как общее наименование корейских жизнеописаний, в противоположность понятию «китайские жизнеописания». Авторские сборники биографической прозы, видимо, в это понятие не включались. Они появились сравнительно поздно в VII – IX вв., и принадлежали прославленным авторам Ким Демуну и Чхве Чхивону. Сочинения «Разные силланские биографии» и «Биографии высших священников» Ким Демуна и «Жизнеописания министров и монахов» Чхве Чхивона в полном виде до нас не дошли, однако их названия, косвенные указания других источников, а также сохранившиеся фрагменты говорят о том, что это были сборники буддийских житий и сборники светских жизнеописаний.

До наших дней сохранились официальные надписи на камнях. Одна на стеле, посвященная государю Когурё Квангетхо-вану (395 – 410), установленная в 414 году. Этот памятник относится к памятникам на камнях – Пи, которые представляли к тому времени особый вид традиционной биографической литературы, распространенный в странах Дальнего Востока.

В надписях на камнях прославлялись и увековечивались добродетельные деяния того человека, в честь которого воздвигнута стела. Составление надписи на камнях требовало таланта историка.

Как и во многих биографиях, в этой надписи во вступлении излагается родословная Квангетхо - вана, начиная с легендарного основателя рода – Чхумо. Тут же дается общая характеристика правления Квангетхо-вана как идеального государя: во времена его царствования государство стало богаче, урожайные годы следовали один за другим, каждый человек был занят своим делом, всюду царили мир и покой, даже описываются военные подвиги и государственные деяния Квангетхо - вана. Как и во многих биографиях из «образцовых историй», материал излагается в хронологической последовательности.

Вторая надпись «Модору», датированная рубежом IV – V вв. относится к типу надписей, связанных с погребением. Это муджи – могильная надпись, которая вырезалась на камне и ставилась перед могилой. Такого типа надписи также составлялись в биографической форме.

Описания деяний государя и переработка фольклорного материала в надписях на камнях даны в стиле конфуцианской традиции, которая, очевидно, уже утвердилась в то время. Она также была свойственна, если судить по оставшимся фрагментам, упомянутым выше историческим произведения, её унаследовала и позднейшая корейская историография.

Таким образом, самые ранние произведения, которые дошли до нас – это эпиграфические памятники, близкие к биографии из «образцовых историй».

Уже в этот период в литературе формируется нормативный характер образа человека. Конфуцианская мысль делила людей на условные типы в соответствии с тем, как они выполняли те или иные обязанности по отношению к другим как члены семьи, государства. Поэтому историки включали в биографии человека только то, что характеризовало его в отношениях к другим как представителя данного типа – государя, чиновника, преданного сына, добродетельную жену и т.п.

Определяется и специфический подход исторической литературы к своему материалу, в частности к фольклору. Используя фольклор как источник для исторического труда, конфуцианская традиция делила его сведения на «достоверные» и «пустые». Материал устного творчества должен был иллюстрировать и подтверждать авторские оценки событий и исторических лиц, при этом нередко фольклорное произведение расчленялось и утрачивало сюжетность.

Не меньшую роль, чем конфуцианство, в становление ранней корейской литературы сыграл буддизм. Проникнув на корейский полуостров из Китая, в первые века нашей эры, он был государственной религией корейского государства с IV до XIV в. и определил специфику многих отраслей корейской культуры. Позиции буддизма особенно усиливаются в VII – IX вв. На корейскую почву были перенесены буддийский канон, различного типа комментаторские сочинения, иногда апокрифическая литература. Рождается и собственная комментаторская буддийская традиция, а затем появляется богатая философская литература, созданная корейцами.

Существовали постоянные связи корейского буддизма с различными буддийскими сектами других стран. Так, с VII в. поддерживался постоянный обмен литературой между ведущей корейской сектой – Хваом и сектой Хуаянь. Многие корейские монахи совершали паломничество в буддийские монастыри в Китае, а некоторые - даже в Индию. Имя одного из них Хе Чхо (VII в.), осталось в истории не только как имя проповедника буддизма, но и автора сочинения «Хождения в пять индийских княжеств». Этот труд не сохранился; благодаря находкам в Дуньхуане он известен лишь в сокращенной переработке автора начала IX в.

Насколько можно судить, по дуньхуанской рукописи, это было прозаическое сочинение, в котором отдельные сообщения подчинены не временной, а пространственной последовательности; дается описание путешествия.

В текст дуньхуанской рукописи вкраплены пятисложные стихи. Однако трудно сказать, принадлежат они самому Хе Чхо или тому, кто переработал его произведения.

Сюжетная проза на «Иду» в исторических трудах

Наряду с прозой на ханмуне в Корее существовала, по- видимому, проза на Иду, о которой мы почти ничего не знаем. Сохранилось лишь несколько эпиграфических надписей. Это надписи на камнях, храмовых колоколах, статуях Будд, стелах в разные годы. Они кратки и содержат преимущественно деловые сообщения. Большинство надписей – буддийские.

Особняком стоит выбитый на камне IX в. текст торжественной клятвы двух людей, которые дают обет соблюдать конфуцианский принцип преданности правителю, следуя добродетели и в век спокойствия, и в век смуты. В этой клятве фигурируют названия конфуцианских классических книг, которые, по словам приносящих клятву, дали им этические принципы отношений между людьми.

Кроме того, известно, что Соль Чхон (VII в.) переложил на родной язык конфуцианские классические книги. Однако его произведения на иду, по - видимому, погибли рано.

Наличие эпиграфических надписей, а также указания о существовании текстов на иду, которые содержатся в памятниках «Исторические записи о Трёх государствах» Ким Бусика и в «Событиях, оставшихся от времен Трёх государств» Ким Ирёна, дают основания полагать, что проза на иду была и конфуцианской и буддийской.

Мы не знаем, как относилось к этой прозе государство, но несомненно, что корейский буддизм ею очень интересовался. В памятниках есть свидетельства того, что буддийский церемониал в Корее был многоязычным – содержал санкритские, китайские и корейские компоненты. По словам путешественника Эннина (IX в.), такая важная часть буддийского ритуала, как проповедь, произносилась на корейском языке. Записи Эннина говорят о том, что проповедь не была устной импровизацией. Её текст составлялся монахом - проповедником заранее, не позже чем за день, и вручался проповеднику – дублёру, который во время проповеди контролировал проповедника, зачитывая наиболее значительные фразы в толковании сутры по этому заранее сочиненному тексту. О том, что тексты такого типа существовали в X в. и в том, что они составлялись заранее самим произносящим или другими лицами – его помощниками, говорится в «Житии Кюнё».

Тексты проповедей, к сожалению, до нас не дошли. Однако, как показали дуньхуанские находки, в это же время в понятие проповеди по сутрам включалось несколько жанровых разновидностей буддийской литературы. Они могли строиться по принципу толкования цитат из буддийских сутр, представлять связный рассказ, чередующий стихи и прозу, в них могли использоваться сюжетные эпизоды. Вполне вероятно, что и корейская буддийская проповедь представляла собой нечто подобное если принять во внимание не только общую близость буддизма обеих стран в то время, но и вполне определенное указание Эннина о сходстве корейских и китайских проповедей по сутрам.

3. ПОЭЗИЯ НА КИТАЙСКОМ ЯЗЫКЕ

На всём протяжении развития корейской поэзии в ней существовали две ветви.

Одна ветвь – это произведения на корейском языке в оригинальной национальной форме.

Другая ветвь, стихи корейских поэтов, написанные на ханмуне. До нас дошли очень древние образцы таких стихов. Они так тесно связаны с историей создания, что их невозможно понять без обстоятельного пояснения: когда, кем, и по какому поводу они были сложены.

Сохранилось четверостишие, сложенное в 17 году до н. э. Вот, что говорит предание о его появлении:

«В государстве Когурё правил король Юри, после смерти жены он взял к себе двух наложниц Хва и Чхи. Женщины часто ссорились, каждая хотела завоевать большую любовь мужа. Однажды, когда король уехал на охоту, Хва выгнала кроткую Чхи. Узнав об этом, Юри пустился вдогонку за изгнанницей. Но ему не удалось уговорить Чхи вернуться, и, усевшись в тени дерева он пустился в грустные раздумья. Весёлая и мирная птичья семья растрогала его, и он сочинил экспромт:

Мне же одинокому

Не с кем возвращаться.

(перевод Л. Еременко и В. Ивановой)

«Песня желтых птиц» Хванчжога – незамысловатое четверостишие. Это стихотворение не было первым, и оно далеко не единственное, остаётся только сожалеть, что из-за войн, нашествий и пожаров до нас не дошло больше образцов корейской поэзии тех отдалённых времён.

В I тыс. н.э. в Корее развивается поэзия на ханмуне. Этот процесс был неизбежным для корейской культуры, так как был связан с такими явлениями, как буддизм и государственность.

Буддийский ритуал диктовал использование стихотворных произведений на санскрите и китайском языке, и это не могло не быть стимулом для появления отечественной поэзии, создавшейся по правилам китайской поэтики.

О существовании в VII – IX вв. поэтических произведений, по-видимому, буддийского характера, упоминаются в «Житии Кюнё» (XI в.), где приводятся несколько имён корейских монахов, сочинявших стихи, которые были построены как ци и отшлифованы как пятисложные и семисложные. В этом же памятнике помещены 11 семисложных стихотворений автора X в. Чхве Хенгви, представляющих собой перевод цикла корейских поэтических произведений – Хянга – известного деятеля корейского буддизма X в. – Кюнё.

Поэзия светская была связана с государственностью и с усилением государственной централизации, так как она всё более укреплялась на позициях «высокой поэзии», была призвана обслуживать сферу внешних отношений корейского государства. Свидетельством тому может быть пятисложная «Ода великому спокойствию» (650 год), посланная государыней Силла Чин Док танскому Гаоцзуну. Знание поэтической дальневосточной традиции и умение сочинять стихи были необходимы для людей, представлявших корейское государство за её пределами.

Позиция поэзии на ханмуне крепнет по мере бюрократизации государства. Корейское феодальное государство требовало от чиновничества овладения конфуцианской ученостью и приобщения к дальневосточной поэтической традиции. Эта тенденция со временем вылилась в установление государственных экзаменов, на которых умение сочинять стихи приравнивалось к знанию конфуцианских классиков и известных историографических трудов.

Развитию светской поэзии способствовало влияние поэзии Тан, интерес к которой в Силла был велик. Любопытные сведения об интересе корейцев к творчеству Бо Цзюй И, например, сообщает в своих дневниках Эннин. О постоянном внимании к танской поэзии говорят авторы «Жития Кюнё», «Исторические записи о Трёх государствах» и «Событий, оставшихся от времён Трёх государств». Они же сообщают имена корейских поэтов тех времён, названия их произведений, а иногда, приводят тексты стихов.

Уже в этот период корейской литературы появляются поэты, заслужившие признание не только в Корее, но и за её пределами. Это Чхве Чхи Вон, Ким Каги, Ким Чиджан, Ким Нинджи, Чхе Вон и другие. Их стихи занесены в «Цюань танши».

Поэтическое творчество Чхве Чхи Вона

В настоящее время наиболее представлено творчество поэта IX в. Чхве Чхи Вона (псевдоним - Коун, (875 – ?). Чхве Чхи Вон долгое время учился в Китае, где и начал свою литературную деятельность. На родину Чхве Чхивон возвратился, когда государство Силла уже теряло своё могущество: центральная власть ослабела, в стране началась междоусобица. Чхве Чхивон оставил службу и удалился в буддийский монастырь в горах. Известны четыре сборника прозы и стихов Чхве Чхивона, но полностью ни один из них не дошёл до нас. Его стихи сохранились в сочинениях более поздних авторов и в «Цюань танши».

Авторский сборник «Пахота кистью в коричневом саду» Кевон пхильгён считается первым авторским собранием стихов и прозы в Корее. Кроме того, сочинения Чхве Чхивона сохранились в антологии корейской литературы, созданной на китайском языке, - «Избранные произведения изящной словесности», составленной в 1478 г. Со Кочжоном, и в историческом труде Ким Бусика, в разделе «Разные записи», записаны пять стихотворений поэта, описывающие театральные представления в масках.

В антологию «Избранные произведения изящной словесности» входят 29 стихотворений. Их большая часть не датирована. Одна из тем в этих стихах - стихи о тоске по родине, написанные на чужбине, например стихотворение «Осенней ночью в дождь», близкое по форме известному стихотворению Ли Бо «Думы о Родине»:

Под осенним ветром

декламирую стихи в тоске.

мало истинных друзей.

дождь в третью стражу.

думы о том, что - за десять тысяч ли.

(перевод М. Никитиной и А. Троцевич)

Сборник «Кевон пхильгён» был составлен в Китае. В него вошли произведения, написанные приблизительно с 881 по 885 г. Это – изящная проза (доклады трону, письма, описания, донесения и т.д.), два поэтических цикла и группа «Весенние стихотворения».

Первый цикл «Семисловные стихи», состоит из тридцати стихотворений, представляющих тридцать различных видов «искусств», в которых описана духовная сила дэ, выдающихся сподвижников китайских императоров. В традиционном Китае и в Корее человек, в совершенстве постигший какое-либо «искусство», способен потрясти мир своим «умением», а его личность благотворно воздействует на окружающих. Например, стихотворение «Воспевание снега» посвящено поэту, который воспел снег. Искусное владение словом и есть проявление внутренней духовной силы, способной поддерживать гармонию мира.

Пятицветной кистью сотворил

цветы с шестью лепестками.

В третий месяц зимы сложил стихи –

и вот во всех четырех сторонах славят их.

Впервые дал понять,

что стихи лучше парных выражений.

С этих пор благоуханной славой окутан дом Се.

(перевод М. Никитиной, А. Троцевич)

Стихотворение насыщено китайской поэтической образностью. Так, «цветами с шестью лепестками» называли снежинки. А в последней строке речь идет о поэте Се Хуйляне, который написал «Оду снегу».

Второй цикл «Насвистываю мелодию луне, пою ветру» написан зимой 884г. на побережье в китайской провинции Шаньдун. Цикл состоит из десяти стихотворений, и в каждом из них описывается один из образов природы. Но эти стихи нельзя отнести к пейзажной лирике, так как природный феномен здесь соотнесен с размышлениями о месте человека в мире.

Камень треснет – корень окажется в беде,

и листья легко засохнут.

Ветер с инеем вдруг ощутит –

Уже полно полевых хризантем –

гордятся осенней красотой.

Конечно же, восхищает сосна на скале,

она сохраняет жизнь и в холоде.

Можно пожалеть, что таящий аромат

глядит лишь на синее море.

Кто сумеет его пересадить

к красным дворцовым перилам?

Обычным травам и деревьям

далеко до его особых качеств,

Но, боюсь, дровосеки

отнесутся к нему, как и к другим.

(перевод М. Никитиной, А. Троцевич)

Основной темой здесь является тема необычного цветка, символизирующего образ необычного человека, растущего в неподходящих условиях и непохожего на растения вокруг – хризантему, сосну. Им не вредят холода, а рододендрон – цветок весны и его место в ухоженном дворцовом саду.

Группа весенних стихотворений написана весной 885г. и завершает сборник Кевон пхильгён. В ней восемь стихотворений, посвященных природе и чувствам человека, ищущего покоя. С этими настроениями связано появление темы вина:

…Красота весны не находит во мне отклика

и давно раздражает меня.

Во хмелю ищу взглядом

цветы старого сада на родине.

(перевод М. Никитиной, А. Троцевич)

Весна и перемены в природе в этой группе стихотворений, прежде всего связаны с восточным ветром и ожиданием встречи с родиной.

Единственно сохранившееся от «Трёх времен» описание народных представлений содержится в стихах Чхве Чхивона о корейских танцах в масках. Смуты и междусобицы в стране дали поэту темы для стихов, в которых он описывает бедствия народа и мечтает о справедливых правителях, заботящихся о землепашцах:

На закате стою, декламирую стихи,

Думы мои бесконечны.

Древние горы и реки (моей Родины)

Охватываю одним взглядом.

Правители, беспокоюсь о народе

Отдаляют от себя пиры и веселья

Полноводные реки, ветер и луна

(перевод М. Никитиной, А. Троцевич)

Чхве Чхивон был первым корейским поэтом, чье творчество сохранилось наиболее полно. Он в совершенстве владел искусством сочинения на китайском литературном языке вэньянь, жанрами китайской высокой поэзии и прозы, а также системой китайской поэтической словесности.

Чхве Чхивон дал первые образцы пейзажной лирики в Корее. Его творчество в значительной мере определило дальнейшее развитие корейской поэзии на ханмуне.

4. ПОЭЗИЯ НА РОДНОМ ЯЗЫКЕ ХЯНГА

Хянга в «Житии Кюнё» и в «Самгук юса»

Одновременно с поэзией на ханмуне существовала поэзия на корейском языке, записанная способом иду.

Корейская поэзия на родном языке выросла из народного песенного творчества. О том, что оно было разнообразным у племён, населявших корейский полуостров, говорят ранние корейские памятники. Они свидетельствуют о том, что песенное творчество играло огромную роль в жизни корейского общества не только в догосударственный период и переходную эпоху, но вплоть до начала правления династии Корё, когда существовало сильное бюрократическое централизованное государство, имевшее развитую литературу.

Поэзия на родном языке сопровождала трудовой процесс, была неотъемлемой частью всех календарных праздников, к ней прибегали при заклинаниях во время болезней и стихийных бедствий. Эта её роль сохранялась и в те времена, когда о поэзии на родном языке можно уже говорить как о литературном факте (например, использование хянга в молении о предотвращении государственных опасностей в истории, помещённой в «Событиях, оставшихся от времён Трёх государств»). А литературным явлением она становится лишь тогда, когда обретает письменное выражение.

Поэзия на родном языке носит общее название Хянга (т.е. «Песни родных мест») или Сэнэн норе или Санвэга («Песни Востока»).

Этот термин употребляется для обозначения определенного типа поэтических произведений – так называемых десятистрочных хянга, представляющих явление, относящееся к VIII – X вв. Тексты хянга дошли до нас в «Житии Кюнё» (одиннадцать хянга) и в «Событиях, оставшихся от времён Трёх государств» (четырнадцать хянга).

Поэзия на родном языке начинала играть все большую роль в буддийском церемониале, вытесняя не понятные слушателям санскритские и китайские стихи. Как свидетельствуют «Житие Кюнё» и «События, оставшиеся от времён Трёх государств» и путевые записи Эннина, этот процесс активизируется в IX – XI вв. Таким образом, одновременно с выдвижением на первый план поэзии на ханмуне в области светской, в сфере духовной шёл обратный процесс замены иноязычных текстов корейскими.

Буддизм весьма заинтересованно относился к поэзии хянга. Из сохранившихся до наших дней имён поэтов, создавших хянга, большинство – буддийские монахи. Буддийским монахом был Тэго, один из составителей антологии «Свод поэзии древности» (888 г.), ныне утраченной. Тэго был известен как автор нескольких хянга. Те тексты хянга, которые дошли до нас, помещены в произведениях буддийских авторов. С буддийским ритуалом связаны и одиннадцать хянга выдающегося поэта Кюнё (917 – 973).

Вот, например, одна из таких хянга:

К этому многотрудному

Миру Дхармы, к престолу Будды

И молю о дожде истины.

Пусть он оросит поле, на котором

возрастает всё живое,

Где не могут пробиться побеги добра,

Ибо, уходя глубоко корнями в заброшенную почву

(Души живы), охвачены жаром страстей.

И пусть настанет осень, когда ясна луна пробуждения

И зреют плоды познания.

(перевод М. Никитиной и А. Троцевич)

Эти хянга были сочинены Кюнё по мотивам одной из популярных глав сутры «Хуаньцзин», с тем, чтобы во время обряда скандирования китайский текст заменялся корейскими стихами.

В «Житии Кюнё» цитируется также предисловие, которое написал Кюнё. В нём Кюнё прямо говорит о том, что хочет использовать любимую народом поэтическую форму хянга, «средство развлечения людей в мире», для распространения среди мирян идей буддизма. Однако было неверно полагать, что вся поэзия на родном языке находилась в сфере буддизма. Во всяком случае, «Житие Кюнё», «Исторические записи» и «События» дают достаточно свидетельств тому, что в Корее существовала богатая небуддийская поэзия. Так, в «Событиях» сохранились переведенные на китайский язык четырёхсложным размером образцы архаической корейской поэзии.

Среди хянга сохранились произведения фольклора, которые, видимо, являлись частью смешанных ранее эпических повествований, в которых проза чередуется со стихами. Это «Песня моря», «Песня Чхоёна», «Песня Содона», помещённые в «Событиях».

В легенде о «Госпоже Суро» рассказывается о том, что она с мужем суджонским князем отправилась в путь. Они достигли берега моря и там обедали. Рядом была высокая скала. Наверху цвели растения. Госпожа Суро увидела их. Обратившись к свите, она сказала: «Кто сорвёт цветы и поднесёт мне?». Сопровождающие говорили, что невозможно. Мимо проходил старик, сорвал цветы, сложил песню и преподнёс её. Снова отправились в путь. Опять остановились у берега моря и обедали. Вдруг дракон моря схватил госпожу и ушёл в море.

Опять по совету старика, люди собрались и пели «Песню моря»:

Утащить жену человека –

Закинем сети, изловим,

изжарим тебя и съедим!

(Перевод М. Никитиной)

Дракон взял госпожу, вышел из моря и отдал ее.

В легенде о «Чхоёнране», рассказывается о том, что Дух лихорадки влюбился в жену Чхоёна. Обернувшись человеком, он ночью пришёл в дом Чхоёна и спал с ней. Чхоён возвратился домой и увидел в своём ложе двоих. Тогда пропел песню:

При ясной луне в столице

До глубокой ночи гулял

Вошёл, взглянув на ложе

Вижу – четыре ноги

Две ноги – мои, две – чьи же?

С самого начала мои были,

Но отобраны теперь.

(Перевод М. Никитиной)

Бес, ожидавший жестокой расправы, в благодарность пообещал Чхоёну не входить в дом, если увидит на двери светлый лик Чхоёна. Поэтому люди государства к воротам прикрепляют изображение Чхоёна, тем самым прогоняя зло и привлекая счастье.

В легенде о Содоне рассказывается, что Содон – «ямсовый мальчик» – постоянно накапывал ямс, продавал и тем жил. Прослышав о том, что у силланского Чинпхён вана принцесса, по имени Сон Хва – красавица. Отправился он в столицу. Ямсом угостил детей на улице, сложил песню, научил детей, и они пели:

Тайком замуж вышла

Содона ночью обняв, уходит.

(Перевод М. Никитиной)

Песня детей наполнила столицу. Чиновники посоветовали спрятать принцессу, отослав её. Когда принцесса направлялась к месту ссылки, Содон предложил охранять её. Она согласилась. Тайно вступили в связь. Потом она узнала, что его зовут Содоном, и убедилась, что песня детей сбылась.

По – видимому, уже в поздний период существования хянга развилась светская индивидуальная поэзия на корейском языке, несколько образцов которой уцелело. Это «Песня о хваране Чукчи», «Песня о хваране Кипча», «Песня о туе». Они свидетельствуют о высоком литературном уровне поэзии на корейском языке в IX – XI вв., а также о её связях с дальневосточной поэтической традицией.

Все они представляют жанр десятистрочных хянга. В них легко прослеживается членение на три строфы. По композиционной структуре они также подчинены тройственному делению: в первой строфе тема задаётся, во – второй, она развертывается, в третьей – двухстрочной – содержится образ, который призван дать концентрированное выражение идеи стихотворения. Синтаксически последняя строфа оформляется как восклицательное предложение.

Хянга «О Чукчиране» и «О Кипхаране» воспринимается как изъявление преданности ученика к учителю по конфуцианской традиции. Вот содержание одной из них: («Песня о Чукчиране»):

Грущу и стенаю о том, что вас нет.

Любимый некогда образ

Разрушается и распадается.

Путь, который пройдёт

Моя любящая душа,

Чтобы забылся (Я сном)

В полынном переулке.

(Перевод М. Никитиной)

Хянга «Песня о туе» включена в главку «Событий», - «Сим Чхун отказывается от должности», в которой рассказывается, что когда Хесо – ван (737 – 741 г.) пребывал ещё в резиденции наследника, он, играя в шашки с просвещённым мужем Синчхуном во дворцовом саду под туей, постоянно говорил: «Если когда – нибудь забуду тебя, то есть туя (которая напомнит о тебе) о верном вассале». Когда ван вступил на престол, он стал награждать подданных, а Синчхуна забыл, Синчхун обиделся и сложил песню, прикрепив её на дерево:

Ты говорил: «Густая туя

Осенью не вянет.

Как же мне забыть тебя?»

(А сам), обижаемый мною, (ко мне) переменился

В старом пруду, где отражение луны

Под набегающими волнами взбалтывается песок

Вот точно таким,

Как посмотрю я на тебя, -

Мир и прибывает.

Последняя строфа утеряна.

(Перевод М. Никитиной)

Хянга строится на противоположных двух образах: образ туи в первой строфе, - символ постоянства вассала; во второй строфе развивается мысль о непостоянстве государя, которая напоминает поэту приливные волны, поднимающие со дна песок, и которые воспринимаются поэтом как символ непостоянства мира вообще. Здесь мотив, чуть намеченный в конце первой строфе, развёртывается в зрительную картину.

В светской поэзии на родном языке, также как и в буддийской, по – видимому, были авторские сборники. Чхве Хенгви в своём предисловии сообщает о том, что двумя поэтами Силла были переведены на китайский язык светские поэтические памятники: «Мелкий жемчуг и целая черепица» и «Ясная луна и свежий ветер». Речь идёт здесь, возможно, либо о каких-либо авторских сборниках, либо об антологиях. Поэзия на родном языке осознавалась в корейском государстве как высшая национальная духовная ценность, как предмет национальной гордости. Отсюда – стремление сделать её известной за пределами своего государства и результат этого – большая переводческая работа крупнейших корейских поэтов по переложению хянга в китайские стихи.

По- видимому, иногда хянга пелись, а иногда скандировались или читались. Рифма в них, как правило, не использовалась. О поэтической организации хянга известно мало. Сохранилась формула хянга - три строки (или три строфы), шесть мён (знаков), которые до сих пор не удалось расшифровать. Во - всяком случае, как говорилось выше, поздние хянга состоят из трёх строф. Этот тип поэтических произведений оказал большое влияние на поэзию последующего времени.

В 918 году Ван Кон объединил враждующие царства, на которые распалась Силла в конце XIX века и основал новое государство и династию Корё, которая правила до 1392 года. Для данного периода характерна ориентация на Китай во внешней политике, внутренняя же политика определялась утверждением власти правителя, при этом поведение подданных должно было соответствовать конфуцианскому принципу отношения подданного к государю – «преданности». Так же этот период отмечен дворцовым переворотом в 1170 году и вторжением монгольских завоевателей в 1231-1232 годах. Политическая ситуация определяла и характер литературы: создание конфуцианского исторического сочинения «Исторические записи о Трех государствах» Ким Бусика и неофициальные исторические жанры яса и пхэсоль. Кроме того, образованное сословие, разочарованное в конфуцианских ценностях обратилось к своей национальной традиции. Так, в сочинениях писателей того времени сохранились образцы устной прозы и поэтического творчества, которые получили название песни Корё каё.

1. ИСТОРИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ

В это время создаются значительные памятники исторической прозы. Известны исторические сочинения двух типов – конфуцианские и буддийские.

«Житие Кюнё» Кюнё Чон

Долгое время был известен лишь один памятник исторической прозы «Исторические записи о Трёх государствах» (1145) Ким Бусика. Однако, в ХХ в. было обнаружено «Жизнеописание Кюнё» - патриарха ведущей буддийской секты в Корее, - составленное Хёк Нёнчхоном в 1075 году.

«Жизнеописание Кюнё» представляет собой буддийское житие. Основные принципы его, те же, что и в биографии из образцовой истории. Материал в нем подобран таким образом, чтобы можно представить значение деяния патриарха секты.

Автор «Жития», поставил задачу дать полное жизнеописание Кюнё, т.е. охватить жизнь подвижника от рождения и до самый смерти, в то же время «выбирает важное», фиксируя лишь чудесное и выдающееся, характеризующее величественный образ подвижника. Особое внимание автора привлекают моменты дивного рождения и детства Кюнё, а также его смерть, которой сопутствовало чудо. Большинство мотивов произведения представляют собой сюжетные эпизоды легендарного или фантастического характера. Однако народу с ними в биографию введен и бесфабульный материал: рассуждения о произведениях Кюнё, его хянга, переводы их на китайский язык, выполненные Чхве Хэнгви, а также предисловия Кюне и Чхве Хэнгви к этим стихам. Связь между этими частями не носит фабульного характера, и поэтому произведение в целом является бесфабульным.

«Житие Кюнё» построено главным образом по следующему принципу: автор группирует материал по главам, каждая из них посвящена определенной теме. Первая, вторая и последняя главы, повествующие о чудесном рождении, ученичестве и смерти Кюнё, еще как-то соответствуют хронологическому принципу изложения событий. Однако уже четвертая глава, рассказывающая о том, как Кюнё пытался покончить с расколом в современном ему буддизме в Корее, начинается с описания этого раскола, что представляет собой отступление от биографической линии изложения. В пятой главе говорится о сочинениях Кюнё. В шестой, снова в хронологической последовательности, рассказывается о совершенных Кюнё чудесах. Следующие две главы посвящены буддийской поэзии Кюнё на корейском языке и ее популяризации в Китае. Затем, возвращаясь к хронологическому принципу, автор излагает сюжетный эпизод о том, как Кюнё был оклеветан. В заключение автор дает собственную оценку величия Кюнё и высказывает свое отношение к нему.

«Житие Кюнё» построен главным образом по тематическому принципу: автор группирует материал по главам, каждая из них посвящена определенной теме.

В начале сообщаются фамилия и имя героя, его отца и матери. Затем следует чудесный эпизод, в котором говорится о вещем сне матери Кюнё до его рождения: с небес спустилась пара фениксов желтого цвета и вошла ей в грудь. Мать родила Кюнё, когда ей было шестьдесят лет. Лицом Кюне был уродлив, потому родители оставили его на улице. Явились две птицы и крыльями, прикрыли младенца. Кюнё, будучи еще в пеленках; любил читать «Аватама сака сутру» и не забывал ничего из сказанного отцом.

Во второй главе, рассказывается о том, что Кюнё уходит от своего первого наставника Синхёна к другому учителю – ыйсун, обладающему большими знаниями в области буддийского учения, чем Синхён.

В третьей главе рассказывается о сестре Кюнё – Сумён, крик новорожденной Сумён был ритмичен, как стихи, а когда подросла, проявила несравненную мудрость.

Начиная с четвертой главы, повествуется о выдающихся деяниях Кюнё во славу буддийского учения, церкви и государства. В первом эпизоде описываются разногласия внутри секты Хваои и усилия Кюнё для устранения раскола. Второе деяние Кюнё: он исправил и привел в порядок труды своего отца, комментировавшего основные положения школы Хваом. Далее повествуется о том, как Кюнё успешно сдал государственные экзамены, которые только что были введены.

В пятой главе перечислены труды самого Кюнё. В шестой главе объединены расположенные в хронологической последовательности эпизоды, в которых рассказано о необыкновенных деяниях подвижника. Ему ниспослано свыше умение исцелять больных, прекращать дожди, с ним связаны чудесные знамения.

Весьма интересен с точки зрения использования художественного приема второй эпизод. В нем рассказывается о том, как корейский двор долго готовился к церемонии встречи китайского посла, но церемония все откладывалась из-за непрекращающихся ливней. Надо разыскать самого святого человека, чтобы тот совершил моление о предотвращении бедствия. Только Кюнё согласился на организацию церемонии. Когда он приступил к молению, тогда, как пишет автор, «громы и молнии прекратились в одно мгновение, ветер успокоился, небо прояснилась, взошло солнце». Государь был обрадован и потрясен. Почтил его девятью поклонами и осыпал милостями Кюнё, дал почетный титул, землю и слуг.

В следующем эпизоде публичное признание святости и дивных способностей Кюнё происходит на собрании буддистов, где его называют седьмым перевоплощением ыйсана. Автор заставляет читателя как бы дважды переживать чудо – само по себе, и отраженное в восприятии свидетелей этого чуда. Следовательно, интенсивность воздействия на читателя, достигается различными приемами, а к середине жизнеописания возрастает.

В седьмой главе цитируется целиком авторский сборник «Хянга» Кюнё, а в восьмой главе цитируется хянга Кюнё на китайский язык. Благодаря этим переводам, китайский император и его подданные смогли, прочесть хянга Кюнё, и он прослыл живым Буддой. Китайский император направляет посла, чтобы выразить почтение Кюнё.

В девятой главе рассказано о том, что один завистник оклеветал Кюнё и государь усомнился в подвижнике. Во сне, Вану явился небожитель и предрек, что последуют дурные знамения, так как был напрасно заподозрен Будда и знамения последовали. Ван раскаялся и казнил клеветника. Далее говорится о том, что Кюнё при помощи хянга предотвращал бедствия, чинимые духами. В этой главе рассматривается деятельность Кюнё «на уровне небожителей и духов».

В десятой главе описана кончина подвижника, которой предшествовал необыкновенный случай, подтверждающий, что Кюнё был перерождением одного из Будд.

«Житие Кюнё» венчается послесловием, в котором автор дает собственную оценку личности Кюнё. Таким образом, принцип тематического нанизывания сочетается с принципом хронологической последовательности. Свойственный «Житию Кюнё» интерес к занимательным эпизодам, к различным чудесам характерен для буддизма и контрастирует с относительным рационализмом конфуцианской биографии.

«Жития» состоят из глав, каждая глава замкнута в себе, что усиливает древность жизнеописания. Однако есть нечто объединяющее. Это нарастание пафосного звучания. В первых главах писатель дает торжественный настрой произведению тем, что обращается к эпическим традициям. С середины произведения он усиливает пафосное звучание, эмоциональная кривая жития идет вверх, до конца произведения и завершается панегирическим послесловием. Хёк Нёнчхон добивается впечатления единства произведения, все мешающее, (ссылки на источники, предыстории написания и пр.) вынесены за переделы глав, ничто не нарушает повествовательного потока.

В «Житие Кюнё» дается идеализированный образ человека. Для памятника характерна прямолинейная идеализация героя, близкая по типу эпической. Герой сразу же предстает выдающейся личностью. Однако эпический характер образа выдерживается только в первых главах. Сохранить монолитный эпический образ через все жизнеописание было бы невозможно, и автор не ставит такой задачи. Составляя жизнеописание, Хёк Нёнчхон «выбрал важное», и это «важное» касалось только определенных аспектов деятельности Кюнё. Так, автора интересуют деяния Кюнё во славу буддизма. Чудеса, которые совершает подвижник, подчинены этой задаче.

Не мало внимания уделено и отношению подвижника к государю и государству. В «Житие Кюнё» выделяются те события, в которых явными были заслуги Кюнё перед государством, как, например, эпизод с мнением о прекращении дождя. Подвижник ведет себя так, как положено подданному. Таким образом, житие буддийского подвижника отражает взаимоотношения подвижника с государем, которые укладывается в схему конфуцианских отношений между государем и подданным. В этом отразилось общее положение буддизма в корейском обществе, его подчиненное положение по отношению к государственной власти.

Деяния в «Житие Кюнё» носят «официальный», торжественный характер. Эпизоды несерьезные, незначительные здесь не предусмотрены. Автор нигде не дает внешней характеристики героя. Единственная портретная деталь – это какое-то отклонение от нормы в его внешности. Уродство дало повод чудесным силам проявить заботу о необыкновенном младенце.

Хёк Нёнчхона интересует общее – сущность человека. Общим здесь является то, что подвижник несоизмеримо выше других людей. Характеристика человека дается при помощи действий – чудес, выдающихся деяний. В жизнеописании нет психологических характеристик, попыток изображения внутренней жизни героя. Например, ничего не известно о психологическом состоянии Кюнё, когда он, будучи оклеветан, был затребован во дворец, для того чтобы понести наказание. Образ статичен. Кюнё не меняется с годами. Единственно, в чем можно видеть его развитие – это «рост популярности» святого от эпизода к эпизоду.

Житие показывает тот высокий художественный уровень, которого достигла проза в XV в. «Житие Кюнё» не было единственным буддийским жизнеописанием, созданным в этот период. Его автор указывает, что до него неким Кан Юхёном на основе дворцовых записей было создано жизнеописание того же Кюнё. В этот период продолжалась и линия официальной историографии. В Корее создается официальное «бюро истории», а при нем должность по составлению истории государства «Камси Кукса».

«Исторические записи о Трех государствах» Самгук Саги Ким Бусика

Наиболее крупное историографическое произведение было создано Ким Бусиком (1075-1152) в 1145 г. «Исторические записи о Трех государствах» Самгук саги. Оно представляет собой «образцовую историю». В нем автор следует форме «Шицзи» Сама Цана (китайского историка, около 145-86 гг. до н. э.). Сходство заключается в том, что Ким Бусик написал не историю одной династии, а всеобщую историю корейских государств до середины Х века. Влияние сказалось еще и в названии книги: 58 год правления, весной, в дворцовом колодце вода вдруг стала переливаться через край, а у одного жителя столицы лошадь родила бычка с одной головой и двумя туловищами. Предсказатель сказал: «Вода вдруг переливалась через край, - значит, у великого государя внезапно будет благополучие. Теленок с одной головой и двумя туловищами, - значит, великий государь объединиться и решит присоединить Чипхан и Махан».

Корейский труд состоит из 50 книг, которые делятся на четыре раздела: «Основные анналы» понги, «Хронологические таблицы» нёнпхё, «Разные трактаты» чапки, «Биографии» ельчжон.

В памятнике изложена история трех государств – Силла, Пэкче, Когурё. Раздел «Основные анналы» имеет три части: Силла – двенадцать глав, Когурё – десять глав, Пэкче – шесть глав. В этих главах описано происхождение царствовавших домов каждого из трех государств и записи событий, которые произошли в каждом из этих царств со времени основания и до их объединения под властью Силла.

В «Хронологических таблицах» (3 главы) помещены даты царствования государей трех царств.

В разделе «Разные трактаты» (9 глав) даны описания географического положения страны, административной системы, ритуалов, музыки, одежды. Каждой теме посвящена отдельная глава.

Раздел «Биографии» включает жизнеописания выдающихся подданных периода трех государств и объединенного Силла. Биографии посвящены людям того или иного конфуцианского социально-этического типа. В характеристики верных подданных – воинов могут быть вкраплены эпические моменты: восхваление силы, храбрости, замечание о богатырской внешности, гиперболизированное описание сражения и поведение героя. Иногда историк придает герою памятника черты героя народной сказки. Например, государыня Силла Сандок разрешает сложные задачи, умеет толковать знамение. Иногда автор приводит сказочные эпизоды, в истории о походе государя Когурё Пэмунсин – вана против Пуё он рассказывает о женщине с чудесным котлом, которая пожелала сопровождать государя, о необыкновенных знамениях, о двух богатырях, которые вызвались помочь Пэмусин – вана в завоевании Пуё.

Следует отметить, что и в структуре, и материале Ким Бусик не следует безоговорочно китайской традиции. Так, в «Самгук саги» нет раздела «Наследственные дома», на первый план выдвинуты биографии корейских героев – воинов, которые одерживали победы в войнах с Китаем. Особое внимание уделено биографиям людей, владевших изящным словом. Наверное, это не случайно. Ведь владение изящным словом на Дальнем Востоке было знаком цивилизованности, и Ким Бусик естественно стремился представить свое государство именно в этом качестве

«Исторические записи Трех государств» - официальная история чонса, написана с конфуцианских рационалистических позиций. Это сказалось прежде всего на принципах отбора материала (историк стремится устранить сведения о чудесных событиях); в создании типа образцового героя, поведение которого должно соответствовать известным конфуцианским принципам пяти отношений (государь – подданный, отец – сын, муж – жена, старший – младший и т.д.); в понимании Ким Бусиком роли и назначении письменного слова, которое он высказывал в предисловии:

«Что касается древних записей, которые велись в трех государствах, то из-за грубого и несовершенного слога, из-за больших пропусков в фактических сведениях, они не пригодны для выявления добра или зла государей, преданности или вероломства их слуг, спокойствия или опасности в государстве, благоденствия или мятежности народа, что могло бы служить назиданием для потомков».

Такого рода взгляды на литературу были приняты не только в традиционной Корее, они прослеживаются и в высказываниях литературных деятелей ХХ в. Точно так же и черты образцового героя подчас проглядывают в поведении персонажей современной прозы.

О прозе на иду, существовавшей в этот период трудно сказать что-нибудь определенное, так как сохранились лишь три эпиграфические буддийские надписи XI в. Одна (1010 г.) – сравнительно краткая надпись на стеле о том, как, и при чьем участии эта стела воздвигалась. Другая (1085 г.) - краткая надпись делового характера. Третья (1031 г.), - представляет собой большой текст, содержащий описание значительных построек. Это запись о пятиэтажной пагоде Чондоса (в провинции Кёнсан) в честь долголетнего благополучного правления в стране, которая начинается с рассказа о том, как и почему некто Кванхён задумал воздвигнуть эту башню. Замысел свой он исполнить не смог, так как заболел и умер.

Несмотря на то, что буддийский характер надписи не вызывает сомнений, описание века благоденствия в государстве, которое приводится здесь в начале, дано в стиле конфуцианской традиции: мудрому правлению вану содействуют его вассалы, народ наслаждается трудом, бедствия не посещают страну, урожайные годы следуют один за другим, в стране царят мир и покой. Далее идет развернутое описание того, кто и как трудился и внёс какую – либо лепту в это строительство.

Материал расположен в хронологической последовательности. Тематически эта надпись перекликается с четвертым разделом «Событий, оставшихся от времен Трех государств», где собраны истории постройки пагод и храмов. Однако там обычно приводятся эпизоды чудесного характера, связанные со строительством. В надписях, мы имеем дело со строгим рационалистическим подходом к излагаемому материалу, что весьма напоминает стиль «Исторических записей» Ким Бусика.

«Биография выдающихся наставников Страны, что к востоку от моря»

Хэдон косын чон

В 1215г. издается сборник буддийских жизнеописаний выдающихся монахов страны к Востоку от моря Жития «Хэдон», созданный Какхуном.

Буддийский наставник Какхун был настоятелем монастыря Ёнтхонса. Его собрание биографий было утеряно и обнаружено только в начале ХХ века. Оно было опубликовано в Корее, а в 1917 году – в Японии. Памятник сохранился не полностью: остались только два первых квона и не известно, сколько их было изначально. В сохранившиеся два квона включено 18 биографий знаменитых деятелей корейского буддизма. Сборник открывается предисловием. В нем представлены биографии наиболее известных деятелей раннего корейского буддизма конца IV – начала VII в.: Сундо, Манмена, Ыёна, Маланданы, Тамси, Адо, Попкона и других. Биографии этих деятелей связаны с тем государством, где они проповедовали учение и помещены в первом квоне. Во второй квон включены жизнеописания наставников из Силла. Это – десять биографий, в большей части которых приведены лишь краткие сведения о героях.

Какхун, составляя свое сочинение, опирался на устоявшуюся дальневосточную традицию написания буддийской и конфуцианской биографии. Образцом для памятника послужили китайские буддийские жизнеописания, прежде всего, «Жизнеописания выдающихся монахов» Гао сэн чжуань, составленные Хуэй-цзяо.

Жития «Хэдон», за небольшими отклонениями, расположены в хронологическом порядке. В самих житиях также в основе организации материала лежит хронологическая последовательность событий, хотя частично и нарушаемая. Жития «Хэдон», так же как и «Житие Кюнё», относятся к типу «полных» житий, т.е. охватывают жизнь человека от рождения и до смерти. К ним относятся биографические сведения, авторская аттестация персонажа, исторические справки из области распространения буддизма в Корее и на Дальнем Востоке. Причем этот материал обычно лишь хронологически соотнесен с жизнью и деятельностью подвижника: он приводится независимо от того, происходили описываемые события при участии данного подвижника или нет. Но корейский автор, используя структуру, предложенную дальневосточной традицией, как правило, заполняет ее не только фактическими сведениями, но и привлекает местный фольклорный материал – легенды, связанные с деяниями подвижника. Представляя образ наставника, как человека необычного, Какхун сравнивает его поступки или ситуации, в которых тот оказывается, с китайскими образцами – известными героями китайской истории и их подвигами. Этот прием обращения к китайской классике широко стал использоваться в корейской прозе более позднего периода.

Следует обратить внимание на то, что Жития в «Хэдон» не только буддийский религиозный памятник. И в особенностях его структуры, и в подборе материалов прослеживаются приоритеты государственных и национальных идей. Корейский буддизм изначально был тесно связан с государством и поддерживал его интересы.

Биографии буддийских наставников, собранные в «Хэдон», представляют собой образцы поведения значимых личностей – знаменитых корейцев, которые совершают подвиги во имя торжества буддийской веры – и не вообще в мире, а прежде всего на территории корейского государства. Кроме того, корейские буддисты прославились также в Китае и даже в Индии. Какхун демонстрирует свою страну как землю, причастную миру Драхмы, т.е. образцовую землю. Он видит назначение своего труда в том, чтобы возвеличить государство и дать современникам и потомкам модель должного поведения. В литературных произведениях конца XII –XШ вв. присутствуют идеи древности корейской цивилизации и желание представить свое государство как родину прославленных мастеров слова. И Какхун был одним из пропагандистов национального самоутверждения.

«События, оставшиеся от времен Трех государств» Самгук юса Ким Ирёна

Все более настойчивое обращение к сюжетности свойственно исторической прозе XII-XIV вв., в которой широкое распространение получают «яса» («неофициальные истории»). Яса представляет собой тип исторического сочинения. Обычно их составляют частные лица.

Самым значительным памятником этого типа сочинений является книга Ким Ирёна (1206-1289), - «События, оставшиеся от времен Трех государств» Самгук юса. Она состоит из девяти разделов, каждый из которых посвящен самостоятельной теме. Например, в первом разделе даны хронологические таблицы, во втором – рассказано о необыкновенных происшествиях, записанных по годам правления государей, в третьем – распространение буддизма в Корее и связанные с этим чудесные явления, в четвертом – рассказы о пагодах и статуях Будд, в пятом – описание жизни буддийских подвижников.

Жизнеописания делятся на три этапа: полное житие (эпический тип), житие – легенда (легендарно-сказочный тип) и новеллистическое житие.

Полное житие рассказывает о жизни подвижника от рождения и до смерти. Житие этого типа официально и торжественно. Эпизоды комические, чудачества подвижника не допускаются. Образ человека в подобных житиях идеален. Он определяется таким сразу же и до конца не изменяется, т.е. этому типу житий свойственна прямолинейная идеализация. В основе полного жития лежат, как правило, перечень деяний из официальных письменных источников. Из устной традиции и письменной неофициальной выбирается материал, который освещает значительное событие в жизни подвижника. Примерами могут быть жития Чоджана, Чипхё.

Житие-легенда начинается с исходного «низкого», или «незаметного» состояния. Затем следует заявление подвижника о себе миру через совершенное им чудо. После того как подвижник объявился людям как святой, он вскоре исчезает: умирает, уходит, переходит в другое состояние (уходит в монахи). С этим может быть связан чудесный эпизод. Все три звена повествования находятся в причинно-временной связи, образуют сюжетную схему, т.е. житие сюжетно.

В житиях-легендах встречается контрастная идеализация, а не прямая идеализация, как в полных житиях. В житиях этого типа создается образ подвижника, который активно отрицательно относится к миру среди ненормальных людей. Герой здесь скорее чудак, блаженный, нежели величественный и невозмутимый праведник. Иногда чудачества героя перерастают в конфликт святого в ущерб авторитетам, признанных миром.

В основе житий-легенд, по - видимому, лежит древняя традиция монастырских легенд, проникнутых демократическими уравнительными идеями. Этот тип житий близок к европейским демократическим монастырским легендам о скрывающемся святом. Однако корейские жития отличаются большей активностью личности – весьма энергичное неприятие окружающего мира с его нормами.

Новеллистическое житие имеет новеллистическую структуру – оно не имеет ни исходной, ни конечной ситуации и ограничивается одним или несколькими эффектными эпизодами, данными крупным планом. Эти эпизоды могут связываться в единую сюжетную нить, а могут и не представлять сюжетного единства.

Эти жития, по-видимому, восходят к устной традиции, к «рассказам с улицы», о которых говорит Ирён. В них чаще всего можно встретить ссылку к местной письменной или устной традиции, а также указание на новизну материала.

Встречаются и жития смешанные. В них может проследить наложенную одну схему на другую, например, соединение полного жития и легендарного житий, причем одна из схем будет определяющей, другая – подчиненной.

Внутри главы выделяются несколько тематических пар и групп. Например, жития 1 и 2 – жизнеописания Вонгчвана (VIII в.) и Паяна (X в.) – объединены задачей установить подлинные жизнеописания подвижников, так как их жития по недосмотру предшествующих биографов, были слиты воедино. Жития 5 и 6 – жизнеописания Хесука и Хегона и 15-16 – жизнеописания Пэхёна и Понхэ объединены под едиными заголовками по принципу подобия поведения героев. Жития 11 и 12 представляют собой два жизнеописания Чинпхё: одно составлено Ирёном, другое – надпись на камне, и т.д.

К житиям 11 и 12 тематически примыкает житие 14 – «Симджи наследует основателю», т.к. в нем автор снова обращается к теме той же сутры, они находится в определенной связи с авторской задачей в некоторых житиях.

Например, в житиях 1 и 2 – Вончвена и Пьяна, Ирён считает своей целью восстановить истину: заново создать жизнеописания на основании достойных доверия источников. Четыре жития – 10, 11, 12 и 14 – рассматриваются как доказательства аутентичности одной из сутр.

При составлении жизнеописаний, Ирён пользовался различными источниками: «каноническими» и «неканоническими». К «каноническим» относятся, например, китайские биографические сочинения танджон (кит. «панчжуань»), исторические китайские памятники, корейские официальные историографические сочинения, надписи на стелах и т.д. К «неканоническим» относятся, например, корейские жизнеописания хянджон «отечественные жития» и корейские письменные источники, находящиеся в частных руках.

Ким Ирён считает категорию «канонических» источников более авторитетной и как правило, обращается к «неканоническим» источникам в тех случаях, когда материал из первой группы памятников недостаточен или по каким-то причинам вызывает сомнения.

Бывает и так, что единственный источник, на который Ирён может сослаться, - это устная традиция. Из категории устной традиции Ирён разделит категорию «рассказы с улицы», к которой он призывал относиться критически. Чаще, однако, бывает, что Ирён не определяет, к какой группе устных источников относятся те сведения, которыми он оперирует.

В тех случаях, когда автор располагал только устными источниками или устными и «неканоническими» письменными, он создавал либо житие-легенду, или новеллистическое житие. Жизнеописание же полного типа базировалось на источниках официального характера. Несколько примеров жизнеописаний достаточно, чтобы убедиться в том, что жизнеописания буддийских подвижников не есть нечто художественно однородное.

Так, полные жития дают нормативный образ человека, подсказанный теми представлениями о «должном», которые вырабатывала государственная идеология под воздействием конфуцианства.

С этой стороной биографическая схема и контуры личности подсказаны конфуцианской традицией. Однако то, что наращивалось на эту основу, бралось главным образом из местной культурной традиции – письменной и устной.

Другой вид жизнеописаний жития-легенды отразили особый тип отношения к миру, в котором слились буддийские и даосские представления о человеке как о независимой от мира сущности, неподвластной миру с его обычными нормами. Эти представления вошли в литературу, по-видимому, в связи с переломом настроений в корейском обществе XII – XIII вв., выразившимся в общем увлечении даосизмом. В житиях легендах создаётся второй нормативный образ человека, как отражение в литературе этих настроений. Вместе с тем, этот идеал складывался, видимо, не без влияния устной демократической традиции, под давлением которой житие подчас интерпретирует проявление независимости личности по отношению к миру, как проявление независимости к сильным мира сего.

Внимание литературы XII – XIII вв. к человеку, выпавшему из официальных взаимоотношений, неподконтрольному властям, а также повышенный интерес к забавному, неожиданному, занимательному, открывало большие возможности литературы в дальнейшем развитии её «неофициальной» линии, которые были использованы житиями, литературой пхэсоль и в дальнейшем частично повестью сосоль.

В житиях-легендах пришлая культурная традиция сливалась с местной, подчиняясь тем художественным нормам, которые предлагали легенды, предания, апокрифические сказания.

Третий тип житий, новеллистический, в плане изображения человека, по-видимому, был более ближе к житиям-легендам.

II. «ПУСТЯКОВЫЕ РЕЧЕНИЯ» ПХЭСОЛЬ

В XII-XIV вв. развивается новый вид корейской литературы – проза малых форм пхэсоль на ханмуне. Название пхэсоль восходит к китайскому жанру байшо или байчуань сяошо - «литература байчуаней», то есть мелких чиновников во время династии Хань, которым было поручено собирать «уличные рассказы», «анекдоты», народные предания, песни для доклада императору о настроениях подданных. В средневековой Корее сбором, обработкой и сочинением произведений занимались видные литераторы, причем делали они это «от скуки», ради развлечения. Ранними сборниками пхэсоль считаются «Рассказы от скуки» Ли Инно (XII в.), «Развлекательные рассказы» Чхве Джа (XIII в.), «Рассказы Пэчуна» Ли Гюбо (XIII в.), «Пхэсоль Ечона» Ли Джехёна (XIV в.). Их сочинения – это собрание повествовательных миниатюр, не озаглавленных и не отделенных друг от друга. Обычно сборники пхэсоль значительны по объему: они состоят из девяти, а иногда и более квонов (томов).

Содержание миниатюр весьма разнообразно. Среди них есть и заметки этнографического характера, и эпизоды из жизни известных полководцев, поэтов, живописцев, и рассказы о том, как было сочинено то или иное стихотворение, и описания природы, или забавных случаев. Любая миниатюра – законченное самостоятельное целое, нередко сюжетный эпизод – не имеет фабульной связи с остальными. Авторы сознательно помещают рядом столь различные произведения. Это дает возможность поразить читателя неожиданностью и новизной.

Литература пхэсоль отражает общие тенденции эпохи – стремление пересмотреть с буддийских и даосских позиций конфуцианский взгляд на человека, ибо официальная государственная деятельность человека здесь не занимает писателя. Герой пхэсоль нередко изображается либо как участник необычного приключения, либо в тот момент, когда он, любуясь красотами природы, слагает стихи.

Тем не менее, герой пхэсоль остается историческим лицом, изображаются реальные события. Образ человека по-прежнему идеален: человека характеризует деяние; психология поступка еще отсутствует.

Те же самые принципы изображения действительности прослеживаются и на пейзаже, который впервые привлекает внимание художественной прозы. Пейзаж в литературе пхэсоль географичен. Авторы обычно отмечают, что они изображают какую-то конкретную местность. Внимание литературы привлекает пока только «идеальная», условно красивая природа.

Появление литературы пхэсоль свидетельствует о пробуждении интереса к яркому занимательному эпизоду, к сюжетности, а также о стремлении писателей к художественному описанию. Художественная проза отделяется от исторического сочинения. Отношение к литературе пхэсоль, несмотря на ее популярность, было в придворных кругах как к развлекательному «чтиву».

Источниками сюжетов произведений пхэсоль были не только устные рассказы, но и «неофициальные истории». Поэтому во многих пхэсоль обыгрываются исторические эпизоды и действуют реальные исторические личности, но, в отличие от «неофициальных историй», все это обработано в литературно-художественном плане. Персонажами пхэсоль были не только известные сановники, ученые, писатели, но и такие как певички-кисэн, ремесленники, торговцы, лекари, слуги и т.д. Благодаря пхэсоль перед читателем как бы приоткрылась «неофициальная» сторона жизни общества.

Как бы в противовес литературе пхэсоль в XII-XIV вв. в изящной прозе на ханмуне возникает совершенно новый жанр вымышленных биографий (называемых также псевдобиографиями и помеченных опять таки знаком чон). В большинстве своем – это истории, в которых героями выступают олицетворенные животные, растения, предметы, предупреждающие человеческое общество о зловещих пороках. В структуре одних псевдобиографий лежат официальные истории. Они обычно сопровождаются резюме автора, составленным от имени придворного историографа. К таким аллегориям относятся «История Деньги» Лим Чхуна (XIIв.), «История премудрого хмеля» Ли Гюбо (литературным намеком для написания этой псевдобиографии, вероятно, послужила поэма в прозе «Беседка старца во Хмелю», принадлежащая китайскому историку и поэту XI в. Оуян Сю) и «История госпожи Бамбучинки» Ли Чока (XIV в.). Построение других псевдобиографий, вроде «Истории служки Гвоздя», напоминает буддийские жития из «неофициальных историй». Автор последнего произведения – отшельник Сичён. Под этим прозвищем, по-видимому, скрывается корейский поэт и писатель Ли Джахён (1061-1125).

В псевдобиографиях отмечается сознательная установка на художественный вымысел. Исторические и литературные ассоциации – основной принцип изображения героев и событий. История деньги в «Биографии деньги» использована для назидательной цели, что выражено в конце биографии в резюме историка: «Можно ли назвать верноподданным того, кто, будучи на службе у государя, таит в себе двоедушие ради сугубой выгоды? Деньга сосредоточил все свои духовные силы на том, как обходится с законом и правителем. Благодаря дружбе с государем, которого он держал за руку, настойчиво внушая ему свои мысли, он получал от него безмерные милости. Он должен был бы умножать его выгоду, устранять грозящий ему вред и тем отблагодарить за милостивое отношение. А он вместо этого помог Пи (1 Пи – удельный правитель владения У (провинция Цзянсу, Китай). Стал сам лить медную монету) присвоить государству власть и сплотил вокруг себя зловредных сторонников». (перевод А. Троцевич)

III. ПОЭЗИЯ НА КИТАЙСКОМ ЯЗЫКЕ

Ранняя корейская поэзия (до XII в.) сохранила значительный список имен поэтов, которые писали стихи на китайском языке. Но сведений об этих поэтах у нас крайне мало, большинство их стихов утеряно, а библиографические сведения о них крайне скудны.

Наиболее значительным поэтом был Чон Джисан (ум. в 1135 г.), его творчество представлено нескольким стихотворениями. Чон Джисан, по-видимому, предвосхитил даосские настроения в корейской поэзии, которые становятся едва ли не преобладающими в XII – XIV веках. Приведем одно из его стихотворений: