Никого не жалко. Серов-карикатурист

Талант карикатуриста обнаружился в Серове рано — еще в гимназии. Однажды юноша показал шаржи , которые рисовал на своих однокашников , своему учителю — Илье Репину. И тот объяснил тринадцатилетнему насмешнику , что шарж — это самостоятельное искусство , что художнику , ступившему на эту скользкую дорожку , потребуются деликатность и такт. Если не вдаваться в нюансы , суть лекции сводилась к тому , что смеяться над чужими недостатками нехорошо.

Слова наставника Серов понял по-своему. С годами он не разучился замечать изъяны в своих моделях. Но смеяться перестал: его карикатуры сделались по-настоящему злыми и безжалостными.

Серьезный человек

«Что делать , если шарж сидит в самой модели? — нередко оправдывался Серов. — Я только высмотрел , подметил» .

Нечеловеческая наблюдательность и абсолютная правдивость — серовские качества , которые превращали заказ портрета этому художнику в крайне рискованное предприятие. Как и в гимназии , он подмечал в модели какую-нибудь характерную черту и делал на ней акцент , добиваясь невиданных живости и сходства. Только теперь это были не утрированные носы , уши и брови , как в школьном альбоме , а особенности натуры. Зачастую особенности , которые заказчики предпочли бы оставить « за кадром». Пустоглазая княгиня Орлова, хитроватая купчиха Морозова, ушлый коллекционер Гиршман, выхватывающий из кармана бумажник , словно оружие. Многие из позировавших Серову , обретали в его трактовке прямо-таки гоголевский колорит.

Многие из блистательных портретов художника выдавали в нем латентного карикатуриста. Умение тонко и саркастично привнести элементы шаржа даже в парадный портрет

было одной из важнейших составляющих серовского мастерства. И все же оно тяготило художника. Дело в том , что Серов был серьезным человеком. Шутил редко , шарж считал легкомысленным жанром и , что называется « позволял себе» только по адресу близких людей. Случалось , он придирчиво выискивал в законченном портрете приметы карикатуры. И , обнаружив , переделывал.

Иногда Серов давал себе волю и зубоскалил намеренно. О портрете супругов Грузенберг ( самодовольных , жадных , долго торговавшихся насчет гонорара) художник писал жене: «Что я хотел изобразить , пожалуй , и изобразил, — провинция , хутор чувствуется в ее лице и смехе» . Подобные « выступления» Валентин Александрович позволял себе нечасто и , как правило , в тех случаях , когда ему была особенно неприятна модель.

Впрочем , достаточно вспомнить портрет

Молчаливый гнев

В связи с Серовым уместно вспомнить старый анекдот про мальчика , которого долгие годы считали немым. Однажды , после 15 лет молчания , юноша попросил за столом передать ему соль. На вопрос изумленных родителей , почему он все эти годы молчал , подросток пожал плечами: «Раньше суп был соленым».

Даже друзья и близкие считали Валентина Александровича « великим молчальником». Он сторонился шумных компаний , избегал политических дискуссий и нечасто вступал в споры об искусстве. Когда его мать — ярая феминистка и неутомимая общественная деятельница — заводила очередной разговор о судьбах отечества , он начинал демонстративно зевать и через несколько секунд уже оглушительно храпел. Так бывало до тех пор , пока споры носили абстрактный характер. Если правдолюб Серов сталкивался с социальной или политической несправедливостью лично , он четко очерчивал свою позицию и словом , и жестом , и карандашом.

Однажды он стало на сторону Анны Голубкиной — талантливой скульпторши , которой было отказано в посещении Училища живописи. Ранее Голубкину арестовывали за распространение запрещенной литературы , и Серов подозревал , что дирекция училища руководствуется политическими мотивами. В ходатайствах он подчеркивал , что Голубкина ему «не сват , не брат , а художник , обратившийся с просьбой к художникам же» . Заступничество Серова не помогло , и художник вышел из состава преподавателей училища.

В другой раз , ненавидевший публичные выступления Серов вступился в прессе за Дягилева , чьи балетные постановки были облаяны ангажированными журналистами.

Но главным катализатором , вынудившим Серова расстаться с амплуа « молчаливый гнев», стали события Кровавого воскресенья.

Предчувствие гражданской войны

Утром 9 января 1905 года Валентин Серов вместе со старым другом Василием Матэ был в здании Академии художеств. Из аудитории на втором этаже был хорошо виден Николаевский мост , на котором стояло оцепление. Серов видел , как показались первые демонстранты , как солдаты Финляндского полка вскинули ружья. Видел , как засверкали на солнце шашки. Как кавалерия врезалась в толпу. Серов стоял у окна бледный , как бумага , на которой он делал неверной рукой лихорадочные наброски. Страшное это зрелище изменило все — реальность уже никогда не была прежней. Виня в случившемся не только Николая II , но и президента Академии художеств — великого князя Владимира Александровича — Серов вскоре вышел из состава Академии.

Что касается дремавшего в Серове карикатуриста , после Кровавого воскресенья , он , наконец , заявил о себе в полный голос. Наряду с Максимом Горьким и Зиновием Гржебиным , Серов стал одним из основателей сатирического журнала « Жупел». Журнал просуществовал недолго — в печать ушли всего три номера. Но и этого хватило , чтобы талант Серова-карикатуриста проявился здесь громко и ярко. Опубликованные в «Жупеле» карикатуры имели большой общественный резонанс. Отдельный разговор — работы Серова , которые , оставаясь , в первую очередь , политическим высказыванием , выходили за рамки жанра: темпера

« Солдатушки , бравы ребятушки , где же ваша слава?», эскиз « Демонстрация , 1906». Или набросок « Сумской полк», сделанный в тот же вечер , когда солдаты Сумского полка на глазах у Серова застрелили на улице прохожего без документов.

Некоторые искусствоведы находят политический подтекст в картинах Серова , написанных еще до 1905-го. Усматривая , к примеру , тревожное и вещее предчувствие , в , казалось бы , нейтральном полотне « Стригуны на водопое» или в портрете Николая II, написанном в 1900 году. Это , конечно , вопрос трактовок. С полной определенностью можно утверждать одно: в последние годы жизни Серов не мог позволить себе оставаться в стороне.

Его друг и учитель Илья Репин писал: «С тех пор даже его милый характер круто изменился: он стал угрюм , резок , вспыльчив и нетерпим; особенно удивили всех его крайние политические убеждения , появившиеся у него как-то вдруг» . За несомненные удачи на поприще политической карикатуры Серову пришлось заплатить дорогой ценой. До конца жизни он тосковал по временам , когда « суп был соленым» и порядочному человеку было позволительно не иметь политических убеждений.