Неустойчивый образ вещи – основная проблема вещного права (к вопросу о залоге, самовольном строительстве, реконструкции, деньгах, недвижимости, фикциях и т.д.)

Неустойчивый образ вещи – основная проблема вещного права (к вопросу о залоге, самовольном строительстве, реконструкции, деньгах, недвижимости, фикциях и т.д.)

Мы живем в интересное время, когда отпали многие ограничения и стереотипы, мешающие нашему размышлению, и вещное право находится в ожидании новых решений. Но вместе с тем (и это закономерно) мы по-прежнему трудно нащупываем почву в понимании природы вещей и это неизбежно выводит старые проблемы на новый уровень (к примеру, половина ошибок в решениях по поводу определения судьбы недвижимых вещей связана с нечетким пониманием того, что вообще есть вещь). Информационные технологии по-новому отрывают образ вещи от самой вещи, техника постепенно позволяет включать в оборот явления микромира и т.д. Важной в 20 веке стала проблема распада логической структуры образа вещей при повышении интенсивности гражданского оборота (образ товара и образ вещи, имеющей четкую идентичность (уникальность), мешают друг другу).

Ситуация осложнена тем, что юриспруденция мало обращает внимания на тот чрезвычайно напряженный поиск устойчивого образа вещей, который идет вне её условных рамок. Можно сказать, что сейчас существуют два потока мысли, в которых идет напряженный поиск образа вещей – вне юриспруденции и внутри неё. Сталкиваясь на условной смысловой границе, они редко обогащают друг друга. Но когда это происходит, мне кажется, возникают лучшие работы в сфере права собственности (иногда лучше решаются и отдельные технические проблемы вещного права).

Чтобы лучше представить себе что же такое вещь в праве и в чем её проблема необходимо вспомнить как формировалось общее представление о вещах отчасти воспринятое, а отчасти отвергнутое юриспруденцией. Даже в каждом конкретном сложном деле, касающемся самовольного строительства, реконструкции и т.п. мы вплотную подходим к истокам, которые структурировали юридическую мысль о вещи.

Несколько упрощая ситуацию, отсчет юридического конструирования образа вещи стоит вести от соотношения представлений Платона и Аристотеля (до этого момента в истории поиск понимания природы вещи был напряженным, но в концепции Платона он структурировался и приобрел платформу для дальнейших построений). Ошибкой было бы считать, что это просто старый и уже бессмысленный спор, поскольку он никогда не прекращается, а постоянно меняет стиль, окраску и соотношение аргументов. В каждом принципиальном рассуждении о вещах и вещном праве мы можем уловить его мотивы. А.Лосев, детально проанализировав философию Платона, выделил в его учении пять важных моментов соотношения вещи и идеи вещи, которые и сейчас стоит осмыслить:

«1. Идея вещи есть смысл вещи. Для того чтобы различать вещи и не оставлять их малопознаваемыми или совсем непознаваемыми во всеобщем хаосе действительности, мы должны стремиться относи­тельно каждой вещи ответить на вопрос: что такое данная вещь и чем она отличается от всех прочих вещей? Идея вещи как раз и является ответом на вопрос, что такое данная вещь, и потому идея вещи в первую очередь есть смысл вещи.

2. Идея вещи есть такая цельность всех отдельных частей и прояв­лений вещи, которая уже не делится на отдельные части данной вещи и представляет собою в сравнении с ними уже новое качество. Одна сто­рона треугольника не есть весь треугольник. Так же и другая, так же третья сторона. Тем не менее из-за определенного объединения этих трех отрезков получается нечто новое, новое качество, а именно тре­угольник. Рука, взятая сама по себе, не есть весь организм (иначе в ампутированном виде она все еще продолжала бы быть цельным жи­вым существом). И то же самое нужно сказать и о ноге, и о сердце, и о легких, и о глазах. Тем не менее соединение всех этих отдельных частей организма создает нечто целое, что не содержится в каждой такой отдельной части, а именно создает организм. Даже две первые буквы имени «Сократ» не могут пониматься отдельно одна от другой. Если мы, произнося «о», уже забыли, что перед этим было «с», то есть если «со» не будет пониматься нами как нечто цельное и нераз­дельное, то у нас не получится ни имени «Сократ», ни вообще како­го-нибудь слова. Итак, идея вещи есть цельность всех составляющих ее частей, неделимая на эти части.

3. Идея вещи есть та общность составляющих ее особенностей и единичностей, которая является законом для возникновения и получе­ния этих единичных проявлений вещи. То, что идея вещи есть общий закон, осмысливающий появление и проявление отдельных ее еди­ничных особенностей, видно на любых вещах, и чем вещь сложнее, тем более видна ее общая идейная закономерность. Уже простой меха­низм, как, например, часовой механизм, свидетельствует о том, что составляющие его колесики или винтики расположены согласно не­которой общей идее, без внедрения которой эти колесики и винтики остались бы вполне чуждыми друг другу и никакого часового меха­низма не образовали бы. Всякое химическое соединение тоже образо­вано по определенному общему закону, согласно которому в нечто целое объединяются один атом водорода и один атом хлора. Точно так же, сказавши «Иван есть человек», мы отдельного Ивана рассмотре­ли в свете человека вообще, а человека вообще рассмотрели как за­кон, осмысливающий существование и каждого отдельного человека. Идея — есть закон.

4. Идея вещи невещественна. Это ясно из того, что сама вода может замерзать и кипеть, а идея воды не может ни замерзать, ни кипеть. Сама вода может быть твердым и жидким телом, а также может испа­ряться. Но идея воды не есть ни твердое, ни жидкое, ни газообразное тело и вообще не есть тело.

5. Идея вещи обладает своим собственным и вполне самостоятель­ным существованием, она также есть особого рода идеальная вещь, или субстанция, которая в своем полном и совершенном виде суще­ствует только на небе или выше неба».

В пятом пункте произошло столкновение Платона и Аристотеля, смысл которого важно понять. Отметим, что Аристотель долго учился у Платона, преподавал в его Академии и был детально знаком с его философией, но отношение к жизни и к миру у них было разным. Я думаю, что Платон не принимал мир (на каком-то этапе, возможно из-за казни его учителя Сократа, разочаровался и устал), Аристотель же, наоборот, все время пытался увидеть в мире гармонию и красоту. Он думал, что чем больше мы познаем мир, тем больше мы видим его совершенство. Отсюда отношение Аристотеля к вещам. Он не принимает отрыв идеи вещи от самой вещи и видит в каждой конкретной вещи соединение материи и формы («форма» это позднейший перевод греческого понятия «эйдос», то есть «идея», которым Аристотель пользовался вслед за Платоном. Новый термин был введен, видимо, как раз для того чтобы четче отделить представления Аристотеля от представлений Платона).

Само движение мира вызывало у Платона отторжение, его представление о государстве, обществе и вещах стремилось к остановке – достижению конечного пункта. Аристотель же приемлет динамику вещей, поэтому констатирует, что у каждой вещи есть как причина движения, так и его цель (достигая цели, вещь получает свое естественное место в мире). Эта непрерывная внутренняя динамика вещи и определяет её бытие.

Итак, по Аристотелю есть четыре причины (для нас привычнее было бы сказать четыре принципа) существования вещи, которые слиты (Аристотель вообще непрерывно все классифицировал, разделял, а затем заново синтезировал и строил системы):

1)Эйдос (форма). Это системное единство, определяющее, что есть вещь сама по себе (к какому она относится виду, а затем и роду). Когда мы отвечаем себе на вопрос о том, что есть эта вещь (вещь сама по себе), когда мы определяем её «чтойность» мы находим её идею. Или скажем так: поскольку мы можем дать вещи название и можем сказать себе что есть эта вещь, мы можем назвать её идею (это не конец разговора об идеях у Аристотеля, а первая ступень, но нам важно хотя бы его начало);

2)Материя. Это материал вещи, но необходимо отметить, что рассуждения Аристотеля о материи также многоступенчаты (она имеет сложную иерархию и присутствует глобально, даже в Уме).

3)Причина движения. У каждой вещи есть причина, её замысел.

4)Цель движения. У вещи есть назначение, цель существования и место в мире.

При этом для Аристотеля очень важна мера, правильное соотношение принципов существования вещи (рассуждениями о мере, кстати говоря, вообще пропитана вся античность). Вещь находится в постоянном внутреннем и внешнем движении, но желательно чтобы это движение происходило красиво, эстетически сбалансированно. Проблема поиска образа вещи заключается в логическом определении с учетом всех четырех принципов главного признака вещи и логической изоляции второстепенных компонентов. В нашей непостоянной жизни трудно определить ключевой признак вещи (её качественную характеристику), указывающий на её идентичность, поэтому проблема образа вещи и остается постоянной.

Например, К.Скловский в книге «Собственность в гражданском праве» разбирает спор, связанный с реконструкцией линии электропередачи. Одним из принципиальных вопросов спора стал вопрос о том, что же есть идея вещи, какова её причина, цель (назначение) и каково их соотношение с материей вещи. Анализируя ситуацию, К.Скловский приходит к выводу, что количество материала не имеет значения для идентичности такой вещи как линия электропередачи. Можно не только заменить стойки, провода, но и поменять протяженность этой вещи, маршрут, по которому она проходит через разные субъекты РФ, и все же вещь останется той же самой при условии, что точки подключения останутся неизменными (точка подачи энергии и точка приема). Две материальные точки, которые необходимо увидеть особым образом, определяют «чтойность» вещи. К этому выводу можно прийти, выделив главный материальный компонент, отбросив второстепенные компоненты, и определив сам смысл существования линии электропередачи. Смысл существования этой вещи в мире не меняется, если изменить количество стоек или маршрут, поскольку смысл вещи в данном случае заключается только в том, чтобы доставить из одной точки пространства в другую необходимое количество энергии. Изменение материальных компонентов при сохранении этой цели (назначения) не меняет принципиальную структуру вещи.

Но такой логический путь всегда опасен, поскольку можно случайно отбросить и основные качественные характеристики, заменив их второстепенными характеристиками или вообще ничем (в информационном мире есть ранее не известные условия для отрыва образа вещи от самой вещи: вспомним хотя бы проблему покемона). В этом случае куда же мы попадем? Ошибки в определении важнейших качеств вещи сейчас, к примеру, часто ведут к логическим ошибкам в принятии решений в сфере права недвижимости.

Этот описанный К.Скловским спор в очередной раз подтвердил, что построению стройных логических решений всегда мешает то, что материал вещи нужен для её идентификации, но неизвестно точно в какой степени. Ситуация осложняется тем, что материал сам по себе имеет цену и это также необходимо учитывать. Гаджиев Г. А. в «Онтологии права» пишет: «В период становления классического римского права возникла дискуссия о так называемой спецификации (переработке вещей). Этим термином римские юристы обозначали изготовление из материала новой вещи (переработка одной вещи в другую). Если и материал, и труд принадлежали одному лицу, то вопрос о праве собственности решался просто: новая вещь принадлежала этому же лицу. Но если труд по переработке был приложен к чужому материалу, то классические юристы решали вопрос по-разному: одни (сабиньянцы) признавали собственником вещи того, чей был материал; другие (прокульянцы) считали, что вещь должна принадлежать тому, кто ее сделал, с обязательством оплатить собственнику материала его стоимость. В литературе, посвященной римскому праву, сделана попытка (профессором Московского университета П. Э. Соколовским в книге, изданной на немецком языке) объяснить различие взглядов римских юристов влиянием греческих философских течений. С этой точки зрения прокульянцы находились под влиянием Аристотеля и перипатетиков, считавших, что при всей важности материи новая вещь (nova species) создается только благодаря новой форме, которая придана материи. В решении же вопроса сабиньянцами сказалось влияние стоической философии, придававшей решающее значение материи. В законодательстве Юстиниана вопрос был решен следующим образом: если, несмотря на переработку, вещь можно вернуть в первоначальный вид (например, изготовленную из металла вазу переплавить в слиток металла), то вещь принадлежит собственнику материала; если же это невозможно (например, в случае изготовления мебели из досок), то вещь поступает в собственность того, кто произвел спецификацию, но при условии его добросовестности и с обязательством вознаградить собственника материала в размере полученного обогащения». Даже римляне вынуждены были мыслить абстрактно, поскольку проблема спецификации (переработки) вещи решается только принципиально, путем определения принципиальной структуры вещи.

Для греческой философии не слишком были важны юридические акценты, поэтому её видение вещей – это максимально широкое видение, но в римской юриспруденции по мере её развития происходит сужение понятия вещи, связанное с вырыванием её из природного порядка (это неизбежное условие гражданского оборота). Включение вещи в оборот предполагает не только её физическую переработку (конструирование), но и новое форматирование её идеальной составляющей (иногда необходимо изменение только этой составляющей). Для того чтобы вещь получила имя (название) необходимо пропустить её через кодифицирующий мысленный фильтр (для того чтобы лекарство стало лекарством необходим многоступенчатый механизм стандартизации и т.п.)

В.Н. Топоров красиво рассуждает о том, как умерщвляется вещь, попадая в оборот: «Природа открыта, свободна и ведет к «космическому»; вещь, наоборот, замкнута, подчинена и уводит от «космического», она делается путем умерщвления, искажения, разъятия, переделки «природного», и поэтому она не только «непригодна», но и «антиприродна» и даже более — она ниже природы и в свете телеологии природного и космического представляет собой своего рода тупиковый вариант. Природа самосущностна и самодостаточна; она строго говоря, не зависит от человека, тогда как вещь подчинена ему и без человека никому и ни для чего не нужна. Вещь живет только в лучах человеческих потребностей, и, более того, нечто становится вещью только sub spqcie человека. Вещь всегда и принципиально ниже человека и его языка, ее локус — «подъязыковый» слой. Поэтому вещь, нужно-полезная для Человека, все-таки сама по себе не может пробиться к нему. Ожившая «вещь или овеществленный («механический») человек, образы нередкие в мифопоэтических традициях, как архаичных, так и в современных, как фольклорных, так и литературных, не только подчеркивают и н а к о с т ь природы человека и вещи, но и указывают две границы, у которых они в пределе могут встретиться, — очеловечивающаяся вещь и овеществляющийся человек». Здесь обозначена важная граница юридического мышления и речь не только об античном рабстве, а о более фундаментальных законах (то, что человек не вещь юристам приходится доказывать в каждую эпоху и наша не исключение).

Торговый оборот потребовал соотношения не самих вещей, а их стоимостей. Сразу же возникает принципиальный вопрос – как верно соотнести материальные качества и стоимости, не совершив логической ошибки, если материальный принцип вещи уходит в тень тем дальше, чем оборот интенсивнее? При этом важно учесть, что есть и противоположная тенденция, нейтрализующая динамику оборота. Человек всегда ищет не только использования вещи, но и уюта, спокойствия, уединения, приобщения к вещи как к другу и товарищу, помогающему сохранить рассудок в изменчивом буйном мире. Юриспруденции нужно было решить и эту проблему – соотношение статики права собственности и динамики движения товаров. В нашей жизни постоянно проявляется столкновение личных качеств вещи (её идентичности) и её назначения как средства обогащения (товара, выставленного на продажу). В.Н. Топоров верно отмечает: «Вещь обращена к нам своими «полезными» ф у н к ц и я м и (своим назначением) и своими п р и з н а к а м и — материалом, фактурой, формой, цветом, своей геометрией — составностью, расчлененностью, композицией, своими температурой, запахами, звуками и т.п. Понятно, что «пользы» очевиднее, но и более навязчиво, поверхностно, корыстно связывают человека с вещью, как бы приглашая его к действию по принципу «do ut des» и вводя в это отношение оттенок голого практицизма и даже иногда цинизма. Ориентация на признаки предполагает более глубокие, интимные и бескорыстные связи. Признаки не только обнаруживают глубинный слой вещи и соотносят ее с «физико-химическим» составом мира и его геометрией: через них осуществляется вне «польз и интересов» формирующаяся связь человека с вещью. В этом смысле совокупность признаков, говоря метафорически, — душа вещи или ее субстрат, тогда как «пользы», функции — ее тело». Личностная, внеоборотная связь человека с вещью составляет суть права собственности, а торговый оборот делает логическую структуру вещи и суть права собственности плохо ощутимой. Когда вещь принадлежит нам на праве собственности и мы не намерены её отчуждать мы учитываем в нашем сознании максимальное количество её качеств, которые ни для кого кроме нас не имеют значения. Мы учитываем всю полноту истории вещи и наша связь с вещью не вполне рациональна. Поэтому границы права собственности и его наполнение определить довольно сложно (при рационализации этого права что-то неизбежно упускается). При переходе вещи в статус товара наполнение образа вещи меняется: её история и её уникальность в значительной мере выводятся за скобки. Вещь попадает в ряд других вещей и становится не индивидуальной, а массовой. При переходе в статус товара вещь в значительной мере теряет ту «чтойность», которая была ей присуща в положении прочного права собственности.

Эту логическую проблему Аристотель также почувствовал одним из первых. Он пишет: «Обмен не может иметь места без равенства, а равенство без соизмеримости. Однако в действительности невозможно. чтобы столь разнородные вещи были соизмеримы». Образ вещи включает личностную связь с нею, поскольку только конкретный человек определяет те качества вещи, которые необходимы для существования её «чтойности». Торговый оборот требует логического приема, который изолирует личностные качества вещи и оставляет только то, что позволяет её сравнивать с другими вещами без учета личной связи с владельцем.

Дело в том, что для Аристотеля назвать вещь значит логически ясно выделить систему характеристик. В его логической структуре вещи нечто либо определяется как вещь, либо как признак вещи. Стоимость вещи является её признаком. Когда же ей придается статус самостоятельного существования существование самой вещи отрицается.

Определив эту ситуацию (циркулирование стоимости вещи как чего-то самостоятельного) в качестве проблемы, Аристотель не стал углубляться в её разрешение. Но сама проблема в дальнейшем не была оставлена без внимания. К. Маркс в первой главе "Капитала", размышляя об эволюции форм меновой стоимости, говорит о том, что товарный обмен нейтрализует уникальность вещи. А.С. Панарин по этому поводу пишет: «Когда один конкретный товар обменивается на другой конкретный же товар - Маркс называет это отдельной, или случайной формой стоимости, наше безразличие к вещи как явлению бытия еще не проявляется как таковое: в нас говорит голос нужды, а не голос онтологического безразличия. Но когда речь идет о полной, или развернутой форме стоимости, - когда мы заявляем о готовности обменять любую вещь, мы обнаруживаем качества онтологического нигилизма…Маркс, мысливший терминами классической теории отчуждения, опасался, что отчуждаемые вещи получат не приличествующую им свободу и тем самым перечеркнут наш статус хозяина мира, наше человеческое первородство… Как известно, товар у Маркса является единством противоположностей: потребительной и меновой стоимостей. В потребительной стоимости, где интерес представляет как раз конкретная природа товара, его способность удовлетворять те или иные человеческие потребности, воплощено архаичное отношение человека к миру - живая личная причастность. Совсем иное дело меновая стоимость. Здесь выражена главная установка современной личности: чураться привязанности к миру и сопутствующей этому ответственности и представлять действительность в ее сугубо абстрактных, обезличенных и взаимообмениваемых формах. Само массовое серийное производство воспроизводит модель менового отношения к миру и меновой статус вещей.

В самом деле: серийно произведенная вещь подлинной космической вещностью уже не обладает: в ней нет признаков уникальной причастности и особого места в системе природного порядка, равно как нет и следов субъективной причастности к данному месту, укладу и человеку. В процессе производства меновых стоимостей происходит субъективное отлучение вещей отрыв их от конкретного потребителя и даже, в пределе, от потребителя вообще. Современная спекулятивная прибыль созидается уже в полной независимости от создания конкретных потребительных стоимостей - вырастает из циркуляции денег как голых, отлученных от товарной массы, знаков».

При слишком интенсивном обмене устанавливается хаотичная и бессмысленная цивилизация. Маркс в итоге приходит к тому, что необходимо остановить движение рынка и, установив режим плановой экономики, вновь установить прочную связь людей с вещами. «Маркс видел опасность частной собственности в том, -- отмечает А.С. Панарин, -- что обособленные ею люди не узнают в вещах - товарах собственной субъективности и, оставаясь изолированными, не справятся с этой вырвавшейся на волю "вещностью". Только заменив косвенное регулирование производства посредством рынка прямым, плановым, люди получат шанс заново прибрать к рукам овеществившийся мир товаров и регулировать его в соответствии со своими сознательными целями». Маркс хотел более осмысленного мира, но в итоге он приходит к мысли, схожей с мыслью Платона, изложенной в его «Государстве», об остановке социального движения (приведении его в оптимальное положение) и переводе социальных структур в состояние отлаженного (и завершенного в своей отлаженности) механизма. В такой установке проявилась общая интеллектуальная болезнь науки Нового времени – сведение сложных процессов к простым механическим формам. Тем не менее, изначально философия Маркса содержит важные догадки о природе вещей и торгового оборота, которые необходимо иметь в виду.

В 20 веке об этой проблеме много писал Жан Бодрийяр. Он определил наше время как время знаков (симулякров), оторвавшихся от вещей, и в силу своего ложного бытия уничтожающих саму реальность. После устранения в 1971 году золотого стандарта и введения свободно плавающего курса валют деньги перестали иметь отношение к вещам и стали автономными знаками. Вследствие этого экономика, подразумевающая реальность, материальную причину каждой вещи, уходит в прошлое, что кардинально с точки зрения Ж. Бодрийяра калечит наше сознание.

Придание стоимости вещи самостоятельного значения ломает логическую структуру вещи даже в относительно простых случаях. Приведу пример с залогом вещи, которая находится в процессе строительства. Вещь меняется, но залог сохраняется. Тут можно прийти к двум разным утверждениям. Первое – это то, что залог установлен не на вещь, а на ценность, то есть стоимость вещи (при изменении материального компонента вещи её стоимость сохраняется, поэтому сохраняется и залог). Второе – то, что залог установлен на вещь, которая находится в динамичном процессе, процессе изменения её материального компонента и обретения ею назначения (поскольку вещь все время та же самая залог сохраняется). Первый вариант удобен для оборота (сейчас в доктрине он и доминирует), но он отвергает принципиальную структуру вещи. При придании ценности вещи твердого самостоятельного статуса образ вещи в нашем сознании становится непрочным, что в дальнейшем несет неожиданные логические ошибки, поскольку залоговое право начинает противоречить базовым положениям вещного права. Второй же случай с аристотелевской точки зрения абсолютно приемлем. Материальная причина вещи не исключается из её принципиальной структуры, вещь находится в динамике и переходит из потенциального в актуальное состояние. Постепенно обретая форму, вещь стремится к своей цели – к тому, чтобы занять подобающее место в мире и обрести устойчивую связь с человеком. Принципиальная структура вещи нужна не для того, чтобы сохранилась вещь, а для того, чтобы сохранилась устойчивая логическая структура нашего сознания. В какой-то мере из-за ломки логической структуры вещи доктрина до сих пор не может определиться с тем, какова природа залога – вещная или обязательственная. Иными словами, проблема современного залогового права состоит как раз в том, что оно не имеет четкого понимания того что есть вещь.

Вернемся к Аристотелю. У него было очень реалистичное мышление, поэтому он видел несовершенство вещей и говорил о том, что вещи находятся в процессе становления и могут достичь оптимального состояния, а могут так и не состояться в должной мере. Для того чтобы обозначить не закономерное, а случайное существование вещей он вводит понятие случайного бытия. Я всегда вспоминаю об этом, когда читаю рассуждения о том, является ли самовольная постройка объектом права, то есть вещью. Вот, например, как пишет В. Ф. Шаповалов в книге «Основы философии. От классики к современности»: «Бытие акциденций — это бытие случайное. Смысл выделения та­кого рода бытия в том, что, по Аристотелю, в общем случае предмет существует (по-русски можно употребить слово «бытийствует», по­скольку слово «есть», т.е. третье лицо глагола «быть», неполно пере­дает важный в данном случае акцент, который хорошо слышится в таких, например, сочетаниях: «быть или не быть», «быть или казать­ся») тогда, когда имеется закон его существования. Под законом пони­мается, во-первых, упорядоченная связь частей предмета между со­бой, регулярность, проявляющиеся в процессе изменения предмета. Во-вторых, это закон взаимодействия с другими предметами, их со­вокупности и в пределе с миром в целом. Но закон можно установить только тогда, когда имеется множество случаев взаимодействия. Когда же нечто происходит нерегулярно, «не всегда и не по преимуще­ству», а как случайный эпизод, то связь не носит существенного ха­рактера…Однако Аристотель не отказывает бытию по акциденции (по случайности) в праве называться бытием. В то же время отмечает, что оно не может стать предметом научного познания, поскольку наука изучает существенное — то, что может быть сформулировано как за­кон. Вообще говоря, наличие элемента случайности признается Арис­тотелем всюду, где действует материальная причина, т.е. присутствует материя. «Бытие по акциденции», выделяемое мыслителем специаль­но, — лишь наиболее крайнее проявление случайности, когда она становится определяющей, вытесняя проявления эйдоса». Когда материя вещи расходится с оптимальным образом вещи бытие вещи не закономерно, а случайно. Но есть возможность становления, перехода к оптимальному состоянию (либо есть вероятность уничтожения). В этих рассуждениях главное то, что и несовершенная (случайная) вещь существует. В платоновской линии рассуждений, которую можно протянуть до настоящего времени, вещи без идеи нет.

Когда идут дискуссии о том является ли самовольная постройка вещью всегда проявляется столкновение аристотелевской и платоновской парадигм мышления. Одни утверждают, что самовольная постройка это не вещь, а другие говорят о том, что это вещь в ходе становления (есть при некоторых условиях возможность признания права и включения в оборот). Я относительно недавно смотрел круглый стол М-Логос, на котором обсуждались проблемы самовольного строительства (в двух частях). В ходе обсуждения мнения участников разделились – одна половина высказалась за то, что самовольная постройка является объектом права (вещью), другая половина высказалась против. М.Церковников, насколько я помню, прошел по логическому пути Аристотеля. В этом логическом пути есть возможность перехода от потенциального к актуальному состоянию вещи и есть признание несовершенства бытия вещей, поэтому он пришел к верному заключению о том, что самовольная постройка есть объект права особого рода. Дело в том, что если мы можем нечто назвать (дать ему имя) и, более того, поместить это имя в ГК оно уже существует как объект, пусть оно и несовершенно (оно может быть уничтожено, но оно уже объект). Отрицание этого ведет к платоновскому логическому отрыву от мира и его ложной стабилизации.

Далее если нам нужно понять смысл символической природы вещи необходимо перейти от античности к следующему этапу осознания природы вещей – к Средневековью. Этот этап истории нашего мышления должен лучше осознаваться юристами, поскольку здесь содержатся как истоки многих интеллектуальных проблем, так и некоторые методы их решения. Главное для нашего рассуждения это то, что здесь содержится невероятное по своему напряжению размышление о статусе вещей, в котором вновь столкнулись переплавленные платоновские и аристотелевские установки.

В средневековой схоластике шел ожесточенный спор об универсалиях. Выделились два основных направления мысли – реализм и номинализм. Реализм утверждал существование идей (общих понятий) помимо вещей. Номинализм, напротив, утверждал, что существуют отдельные вещи, а разум проводит обобщения и создает образы вещей.

Для нас важно понять стиль средневекового мышления, поскольку мы живем в эпоху информационного общества, насыщенного хаотичной символикой вещей, но почти не делаем настолько глубоких попыток осознания этой символики, которые делались в Средневековье. А.Я. Гуревич, исследуя категории средневековой культуры, отмечает характерное для этой эпохи видение вещей: «О каждом предмете помимо ограниченных сведений, касающихся его физической природы, существовало еще и иное знание — знание его символического смысла, его значений в разных аспектах отношения человеческого мира к миру божественному. Поэтому вряд ли можно полностью согласиться с мыслью Бицилли о «несложности» мира в представлении средневекового человека. Напротив, символическое удвоение мира чрезвычайно его усложняло, и каждое явление можно и нужно было по-разному истолковывать и понимать, видеть за его зримой оболочкой еще и сущность, скрытую от физического взора. Мир символов был неисчерпаем».

Сейчас мы видим в понятии сложной вещи, которая представляет собой ничто иное как символический режим, нечто простое и определенное (согласно ст. 134 ГК: «Если различные вещи соединены таким образом, который предполагает их использование по общему назначению (сложная вещь), то действие сделки, совершенной по поводу сложной вещи, распространяется на все входящие в нее вещи, поскольку условиями сделки не предусмотрено иное»). Однако средневековое мышление либо отрицало устойчивые абстракции и видело вещи примитивно-мифологически, либо искало сложную религиозную сущность вещей. Реализм видел мир по принципу от «символа к вещи», а номинализм по принципу «от вещи к символу», но сложная символика осмыслялась до конца, до пределов бытия в обоих случаях. Проблема в том, что реализм, следуя по пути платоновской идеализации, замыкал мышление в виртуальном пространстве и уводил человека из неприглядной действительности. В истории это всегда опасно, поскольку в сложных абстрактных построениях легко происходит изоляция от реальных и сложных проблем, которые требуют каждодневного напряженного участия. Идеальный мир становится пусть и совершенным, но холодным и лишенным конкретного человеческого бытия. Для возврата мышления в конкретный материальный мир потребовались огромные усилия, которые были совершены опять в логическом русле Аристотеля, работы которого были заново открыты в 13 веке. Фома Аквинский проводит переплавку его представлений о вещи в систему взглядов, которую принимает католическая церковь. Он буквально заново прикручивает средневековую мысль к миру и стабилизирует средневековое мышление, приспосабливая четырехпринципную структуру вещи к католической доктрине. Чтобы понять насколько это было сложно и важно надо принять во внимание, что в эпоху Средневековья была не только проблема идеалистического ухода от мира, отрицания факта самостоятельного существования вещей, возникшая внутри церкви, но и проблема многочисленных сект, которые принципиально отрицали мир, его нормы, его порядки и ждали конца истории. Средневековье со всех сторон было наполнено отрицанием наличного мира во имя мира иного. Фома Аквинский проводит сложную работу по новому осмыслению вещей и хозяйственных отношений, вновь находя положение для каждой вещи и каждого поступка. Вещь вновь познается и включается в гармоничную картину мира. Как пишет В.П.Гайденко, «…реальность для Фомы Аквинского – это отнюдь не вещь в себе, т.е. нечто независимое от процесса познания; она, хотя и предстоит познающему уму в качестве объекта его познавательной деятельности, в то же время полностью тождественна образу (предмету знания), с помощью которого она отображается в акте познания. Полное тождество предмета знания и объекта, образа и отображаемой вещи, реализуется, конечно, только в сфере божественного знания; однако и в актах познания, которые производит человек, образ, возникающий в его уме, является точной копией соответствующих характеристик вещи (в том случае, если его знание о вещи истинно). Отличие человеческого познания от божественного заключается не в том, что человек (как это, начиная с Канта, принято считать) создает когнитивные образы вещей, не совпадающие по своей структуре с реальными объектами, а скорее в отсутствии детерминирующей связи между человеческим знанием о вещах и реальным существованием последних. Божественное знание вещи, во-первых, предшествует ее реальному существованию, во-вторых, оно включено в саму вещь, будучи и условием, и необходимым компонентом ее существования: вещь существует лишь постольку, поскольку Бог знает ее, причем божественное знание сущности вещи, собственно, и создает саму сущность, так что предмет божественного знания и сущность вещи не просто совпадают друг с другом,– они суть одно и то же. Человек также может иметь адекватное знание о вещи, но это знание не является условием и необходимым моментом акта ее творения. Хотя сущность любой вещи в принципе доступна человеческому познанию, но реальная вещь существует независимо от того, дана ли она в настоящий момент какому-то человеку в качестве предмета знания или нет». Фома Аквинский не отрицает материю вещи, а заново включает её в гармоничную религиозную картину мира (возможно, был прав В.Зомбарт когда в отличие от М.Вебера писал о том, что учение Ф.Аквинского сыграло большую роль в становлении базовых экономических структур современного мира чем протестантская этика, которой в значительной мере был свойственен мистический отрыв от действительности).

Похожие события происходят в 13 веке и в православной церкви. В это время возникает замечательное учение св. Григория Паламы (поздний исихазм), который утверждает: «Замысел Божий о вещи — не отвлеченное понятие, но сама эта вещь по преображении (пресуществлении, одухотворении) своей эмпирической природы». Он не уходит от материи и не утверждает самостоятельного существования образа вещей и тем самым также стабилизирует сознание средневекового мира, наполненного болезненным символизмом и уходом в ереси. Как пишет А.С. Панарин, «…необходимо постичь особый характер христианского символизма, отличного от платоновского. Дело в том, что платоновские идеи - это статичные сущности, пребывающие вне эмпирического мира. Тела земного мира тоскуют о своей небесной праотчизне, но она, однажды создав их, больше к ним не снисходит. Поэтому платоновский символизм - искание в вещах породившей их идеи - носит умозрительно статичный характер. Совсем другое дело символизм христианский. В лице Христа "идея" снова вернулась к отторгнутому и падшему миру, давая ему надежду на возвращение в духовное отечество. Причем речь идет о напряженном устремлении друг к другу: в той мере, в какой падший человек устремляется к Богу, Бог идет ему навстречу, даруя Свою Благодать. Поэтому христианский символизм процессуален по существу: явления падшего мира несут в себе не просто печать первичного творения, но и драматургию, связанную с новым одухотворением, просветлением, обнаружением Божественного образа… вещи как знаки (символы) Высшего не могут пребывать в беззаботном удалении от Высшей воли, вступать в самостоятельные причинно-следственные связи, образовывать соединения химеры. Их не покидает тоска по идее, земным отзвуком которой они явились. Концентрацией этой всемирной онтологической тоски по Высшему является человеческая душа. Она все вещи "развеществляет", разгадывает в них присутствие идеи, а следовательно - томление по Высшему, энергетику восходящего». В православном образе вещи есть жизнеутверждающий синтез материи и знака. Этот синтез принципиально важен, поскольку в дальнейшем происходит их разрыв и современная юриспруденция формируется уже в другой парадигме мышления.

Очень важно, проводя различие в понимании вещей средневекового мира и нашего времени, учесть, что в Средневековье не существовало четкого деления мира по принципу субъект-объектного противопоставления, которое утвердилось позднее и которое в полной мере затем впитала юриспруденция. А.Я. Гуревич по этому поводу отметил, что «…отношение человека к природе в средние века — это не отношение субъекта к объекту, а, скорее, нахождение самого себя во внешнем мире, восприятие космоса как субъекта. Человек видит во вселенной те же качества, какими обладает он сам. Нет четких границ, разделяющих индивида и мир; находя в мире собственное продолжение, он вместе с тем и в себе обнаруживает вселенную. Они как бы взаимно смотрятся друг в друга».

Сложные изменения происходят в период Реформации, когда отвергается доктрина католической церкви, основанная на учении Ф.Аквинского. В протестантском мироощущении с отвержением католичества отвергается возможность познания Бога через познание вещей мира. Были нарушены те связи, которые включали человека и вещи в единую систему бытия и ставили человека в центр гармоничного Космоса. В дальнейшем на этой подготовленной почве возникают секуляризованные представления Нового времени о разбивке мира по принципу субъект-объект, в которых человек становится зрителем мироздания, а вещи предстают как объект анализа. Человек начинает смотреть на мир со стороны как на некую картину. M. Хайдеггер в работе «Эпоха картины мира» пишет: «Картина мира означает, по существу, не картину, изображающую мир, а мир, понимаемый как картина… Выражения „картина мира Нового времени“ и „современная картина мира“, повторяя дважды одно и то же, заставляют предполагать нечто такое, что никогда прежде не могло быть, а именно средневековую и античную картины мира. Нет, картина мира не превращается из прежней, средневековой, в новую, но то обстоятельство, что мир вообще становится картиной, характеризует существо Нового времени»

Возникает ньютонова физика, в которой мир предстает как однажды запущенный часовой механизм, а человек предстает как внешний наблюдатель за этим механизмом. Четкое разделение мира по принципу «субъект-объект» проводит Р.Декарт. С точки зрения такого мышления у самого мира и вещей мира есть причина, но цель существования мира, как и цель существования вещей не важна – важен сам процесс движения. Вещь не должна занять свое место в гармоничном мире, она просто должна участвовать в процессе бесконечного механического движения, в котором все отлажено, запущено и предопределено (детерминировано). В этой картине мира нет места случайности. Как показывает М.Фуко в работах «Слова и вещи» и «Археология знания», для Нового времени характерно построение систем знаний, основанных на интенсивной классификации и градации вещей и явлений (бесконечное определение тождеств и различий). Характерна общая математическая манера мышления, сводящаяся к построению обширных абстрактных систем понятий (ориентировка на эксперимент важна, но, в конечном счете, не она определяет характер мышления).

Происходит отрыв образа вещи от самой вещи, необходимый для построения абстрактных систем классификаций. Яркое выражение это мироощущение находит в философии И.Канта, который строил мысленные кодифицирующие решетки, своеобразный коралловый риф сознания, отвлекаясь от поиска «вещи в себе» (вещи вне теоретических картин) и признавая, что она не может быть познана. Смысл был в том, чтобы создать цепь образов вещей, на которую можно опираться для того, чтобы не упасть в пропасть свободной символизации и не впасть натурализм, который вообще ничего не может сказать о вещи, поскольку не содержит возможности обобщения.

Ощущение разрыва между образом вещи и самой вещью, характерное для мышления Нового времени, красиво выразил Хосе Ортега-и-Гассет: «Связь нашего сознания с предметами состоит в том, что мы мыслим их, создаем о них представления. Строго говоря, мы обладаем не самой реальностью, а лишь идеями, которые нам удалось сформировать относительно нее. Наши идеи как бы смотровая площадка, с которой мы обозреваем весь мир. Гете удачно сказал, что каждое новое понятие - это как бы новый орган, который мы приобретаем. Мы видим вещи с помощью идей о вещах, хотя в естественном процессе мыслительной деятельности не отдаем себе в этом отчета, точно так же как глаз в процессе видения не видит самого себя. Иначе говоря, мыслить - значит стремиться охватить реальность посредством идей; стихийное движение мысли идет от понятий к внешнему миру. Однако между идеей и предметом всегда существует непреодолимый разрыв. Реальность всегда избыточна по сравнению с понятием, которое стремится ограничить ее своими рамками. Предмет всегда больше понятия и не совсем такой, как оно. Последнее всегда только жалкая схема, лесенка, с помощью которой мы стремимся достичь реальности». Это не платоновский идеализм, поскольку образ вещи Нового времени есть скорее инструмент познания и конструирования бытия, чем что-либо иное. Он находится в системе удобных абстракций, необходимых для построения интеллектуальных систем, а не в первичной структуре бытия, независимого от мышления человека.

С принципиально новым разрывом слова и вещи начинает активно формироваться новый язык науки, использующий по выражению С.Кара-Мурзы «слова без корня». «Разрыв слова и вещи, -- пишет С.Кара-Мурза, -- был культурной мутацией, он отражал скачок от общества традиционного к гражданскому. Отрыв слова от скрытого в вещи смысла был важным шагом в разрушении всего упорядоченного Космоса, в котором жил и прочно стоял на ногах человек Средневековья и древности. Начав говорить «словами без корня», человек стал жить в разделенном мире, и в мире слов ему стало не на что опереться. На создание и внедрение в сознание нового языка буржуазное общество истратило несравненно больше средств, чем на полицию, армию, вооружения. Ничего подобного не было в аграрной цивилизации (в том числе в старой Европе). Говорят, новое качество общества индустриального Запада заключалось в нарастающем потреблении минерального топлива. Сейчас добавляют, что не менее важным было то, что общество стало потреблять язык — так же, как минеральное топливо».

Например, органичным компонентом структуры мышления Нового времени является «юриспруденция понятий», созданная германской исторической школой права. Согласно стилю мышления Нового времени внутри каждой науки, в том числе юриспруденции, создается некая идеальная система концептов, которая удалена от «вещей в себе», от личного сугубо субъективного восприятия вещей и от глубоко религиозного осмысления судьбы предметов мира. Эта конструкция висит между глубокой пропастью символизации и вещью, обладающей бытием помимо мысли. Такая механистичная система во имя новой стабилизации взглядов исключала случайные колебания, отрицательные величины вещей и юридических фактов.

Конечно, Савиньи под влиянием философии романтизма (Новалис и др.), которая стала реакцией на слишком бурные и драматичные изменения, искал мотивы стабилизации мышления в Средневековье и народном германском духе (из-за этого историческую школу часто сравнивали с конфуцианством и это отдельная тема для разговора), но главное не в этом. Основная методология конструирования понятий исторической школы принадлежит Новому времени.

Устойчивость, логичность и систематичность очень важны для юридического представления о вещах, поэтому Новое время было во многих смыслах очень благоприятным для юриспруденции. Основная юридическая методология, выработанная в это время, продолжает совершенствоваться и укрепляться и в 20 веке. Однако картина мира 19 века была стабилизирована, но была слишком механистична (слишком много важных характеристик сложного мира было выведено за скобки), поэтому к концу этого века начинают созревать тенденции, ведущие к её ломке. Это происходит с изменением естественнонаучной картины мира: меняется термодинамика, возникают теория относительности, квантовая механика и т.д. (М.Фуко утверждал, что изменения стали происходить раньше, в начале 19 века, когда объектами изучения становятся жизнь, труд и язык). В картину мира возвращаются случайность и неустойчивость, возникает представление о сложных системах и принципах их эволюции, кардинально отличное от представлений ньютоновой физики. Простые механистичные модели остаются только для частных случаев, для упрощенных расчетов. К этому добавляются изменения в мышлении, связанные с мировыми войнами (разбиваются иллюзии о человеческой рациональности). Мир уже в принципе не кажется простым и устойчивым.

В этой сложной ситуации возникают новые тенденции в понимании вещей. Несколько упрощая, можно сказать, что выявились два мощных противоположных интеллектуальных направления. Первое направление (как выразился М.Мамардашвили «мыслеформа», лежащая в основе разных философских течений) заявило о необходимости перехода от абстрактного мышления к конкретному восприятию вещей (о том, что концептуальные конструкции Нового времени принципиально ложны и нужно пытаться воспринимать бытие вещей без лишних интеллектуальных фильтров, не через понимание, а через описание и ощущение). Второе направление заявило о новой символизации мира – отрыве символа вещи от материального носителя. От устойчивой концептуальной платформы мысль оттолкнулась и направилась как «вверх» (в мир свободных символов), так и «вниз» (к вещам, максимально очищенным от лишних символических наслоений). Спектр восприятия вещей значительно расширился.

В частности, первое направление мышления проявилось в феноменологии Э. Гуссерля, а затем в философии М.Хайдеггера. Э. Гуссерль предложил вернуться к самим вещам и путем специальной реконструкции мышления – феноменологической редукции – убрать из нашего восприятия искусственные концепты вещей (систему лишних научных и философских образов). Это была сложная попытка создания техники мышления, позволяющей воспринимать вещи нашего мира без нагромождения болезненных и ложных концептов. М.Хайдеггер идет по этому пути дальше и воссоздает, по сути, магическую картину мира. Он принципиально отвергает весь разговор о вещах, который начался с диалога Платона и Аристотеля, предлагает вернуться к философии досократиков и учиться по-другому воспринимать мир. С его точки зрения мир должен вернуться к тому моменту, когда он начал свое интеллектуальное движение, приведшее к современному состоянию, и двигаться далее в новом направлении (поэтического непосредственного восприятия бытия). В своем знаменитом эссе «Вещь» он пишет: «Говорят, научное знание принудительно. Несомненно. Только в чем состоит эта принудительность? В нашем случае - в принуждении нас к тому, чтобы отказаться от наполненной вином чаши и поставить на ее место полое пространство, в котором распространяется жидкость. Наука делает эту вещь чашу - чем-то ничтожным, не допуская вещи самой по себе существовать в качестве определяющей действительности. Принудительное в своей области - области предметов - научное знание уничтожило вещи как таковые задолго до того, как взорвалась атомная бомба. Ее взрыв - лишь грубейшая из всех грубых констатации давно уже происшедшего уничтожения вещи: того, что вещь в качестве вещи оказывается ничем. Вещественность вещи остается потаенной, забытой. Существо вещи никогда не дает о себе знать, т. е. ему не дают слова. Это мы имеем в виду, говоря об уничтожении вещи как таковой. Ее уничтожение так жутко потому, что несет с собой двоякое ослепление: во-первых, иллюзию, будто наука, превосходя всякий другой опыт, улавливает действительное в его действительности; во-вторых, видимость, будто без ущерба от научного исследования действительности вещам все равно ничто не мешает быть вещами, - чем предполагается, что они и так вообще всегда уже были полновесными вещами. Но если бы вещи с самого начала уже явили себя как вещи в своей вещественности, то вещественность вещей дала бы о себе знать. Тогда мысль была бы захвачена ею. По сути, однако, вещь как вещь остается оттесненной, ничтожной и в данном смысле уничтоженной. Это происходило и происходит с такой основательностью, что вещи не то что не допускаются уже в качестве вещей, но вообще пока еще не могли даже явиться мысли в качестве вещей». Итак, научная мысль заключила вещь в рамки. Она умертвила её и создала над ней господство. Так возникло среди прочего и вещное право. М.Хайдеггер хочет обратного – сломать стенки научного знания и освободить от такого ущербного мышления мир, возродить его истинное бытие.

Второе направление мышления о вещи более значимо для юриспруденции и одновременно более опасно. Зарождение этого направления часто связывают с именем лингвиста Фердинанда де Соссюра, который писал об отрыве в сфере языка означающего от означаемого. Я считаю, что он лишь вскрыл ранее скрытую многомерность и сложность языка. При создании систем понятий в период Нового времени язык представлялся как подвластный человеку инструмент познания, но постепенно в отношении него возникают подозрения. Сначала Маркс заявил, что при идеологических построениях язык закрепощает, потом о порабощающем влиянии языка стал писать Ницше. Ф. де Соссюр показал, что за ясно выраженными значениями скрыты неосознанные структуры, в которых скрыто как прошлое, так и потенциал развития. Это совпало с разработками Фрейда и дало новый импульс для размышления о соотношении слов и вещей.

На основании нового знания о языке возникли разные хаотичные ответвления мысли, провозгласившие принципиальную свободу символического мира, мира свободной игры символов, оторванных от вещей. Помимо прочего, разумеется, это было связано с развитием информационных технологий. Одновременно возникает и реакция на это движение, которое говорит о том, что отрыв сознания от материального мира чрезвычайно ломает наше мышление и кажущаяся символическая свобода есть болезнь. Выше я уже упоминал Ж. Бодрийяра, который писал о том, что символизация экономики, отрыв денежной массы от золотого стандарта и в целом бесконтрольная символизация мира заводят цивилизацию в тупик.

Надо отметить, что проблема денег, действительно, очень показательна. Здесь видны линии разлома вещного права. Поэтому для того чтобы четче увидеть то, в чем заключается проблема символизации вещного права, определим что такое деньги в современном мире и в чем заключается различие между наличными и безналичными деньгами.

Итак, обратим внимание на то, что есть наличные деньги. Мне кажется, что бессмысленно определять такие деньги через общий термин «деньги», который сразу уводит нас в идеальную плоскость. Здесь важен материальный принцип. Наличные деньги есть совокупность материально определенных вещей, конкретных монет и банкнот. Денежная монета или банкнота представляет собой материальный знак, с помощью которого определяется величина ценности объектов гражданского права. Для определения величины предмета необходима линейка, для определения веса необходимы весы, для определения температуры – термометр, а для определения ценности вещей в разного рода ситуациях оборота нужны деньги, которые содержат свою шкалу измерения. Деньги это предмет, делающий видимой ценность объекта права. Материальная составляющая этого знака может быть любой, поэтому она менялась от золотых монет до бумажных банкнот. Главное требование к материальной составляющей это то, что она должна быть стандартной и безличной, исключающей привязанность к конкретному человеку. Все материальные качества логически исключаются (именно в этом особенность денег), но сама материальная основа наличных денег остается. Если её убрать, то логическая структура наличных денег становится принципиально неопределимой.

Теперь определим то, что есть безналичные деньги. Безналичные деньги это знаки знаков (знаки наличных денег), второй уровень символизации. К ним также применяют термин «деньги», но, строго говоря, эти деньги уже не деньги, поскольку они уже не вещи. Деньги следует определять через два уровня символизации. На первом уровне деньги это предметы, а на втором это их символы (знаки знаков). Любопытно то, что виртуальный мир безналичных денег набирает объем и поглощает мир наличных денег.

Ж. Бодрийяр так определяет проблему пересечения порога символизации денег: «Деньги — это первый «товар», получающий статус знака и неподвластный потребительной стоимости. В них система меновой стоимости оказывается продублирована видимым знаком, и таким образом они делают видимым сам рынок (а значит, и дефицит) в его прозрачности. Но сегодня деньги делают новый шаг — становятся неподвластны даже и меновой стоимости. Освободившись от самого рынка, они превращаются в автономный симулякр, не отягощенный никакими сообщениями и никаким меновым значением, ставший сам по себе сообщением и обменивающийся сам в себе. При этом они больше не являются товаром, поскольку у них больше нет ни потребительной, ни меновой стоимости. Они больше не являются всеобщим эквивалентом, то есть все еще опосредующей абстракцией рынка. Они просто обращаются быстрее всего остального и не соизмеримы с остальным. Конечно, можно сказать, что таковы они были всегда, что с самого зарождения рыночной экономики они обращаются быстрее и вовлекают все другие сектора в это ускорение. И на протяжении всей истории капитала между разными его уровнями (финансовым, промышленным, аграрным, а также сферой потребления и т. д.) имеются несоответствия в скорости оборота. Эти несоответствия сохраняются еще и сегодня: отсюда, например, сопротивление национальных валют (связанных с местным рынком, производством, экономическим равновесием) международной спекулятивной валюте. Однако атакует именно эта последняя, потому что именно она обращается быстрее всех, в свободном дрейфе с плавающим курсом: достаточно простой игры этого плавающего курса, чтобы обрушить любую национальную экономику. Итак, все секторы в зависимости от различной скорости оборота зависят от этих колебаний наверху, которые представляют собой отнюдь не внешний и причудливый процесс («зачем нужна биржа?»), но чистейшее выражение системы, чей сценарий обнаруживается всюду: неконвертируемость валют в золото/неконвертируемость знаков в их референты, всеобщая плавающая конвертируемость валют между собой/бесконечная подвижность, структурная игра знаков; сюда же относится и зыбкость всех категорий политической экономии, как только они утрачивают свой золотой референт — рабочую силу и общественное производство: труд и не-труд, труд и капитал вопреки всякой логике становятся взаимно конвертируемыми; сюда же относится и зыбкость всех категорий сознания, как только утрачивается психический эквивалент золотого эталона — субъект». Здесь отмечена и знаковая природа денег, и проблема их вторичной символизации, и проблема общей интеллектуальной дестабилизации. Эту же проблему дестабилизации не только образа вещей, но и образа людей (субъекта) отметил и М.Фуко в книге «Слова и вещи». Он писал о том, что в результате раскачивания кодифицирующих решеток Нового времени возник эффект исчезновения субъекта, чей образ исчезает как лицо, нарисованное на песке. В самом деле, субъект-объектная раскладка дала не только устойчивый образ вещей, но и относительно устойчивый образ человека. Четкий образ вещи создает четкий образ права субъекта на вещь. «…Говоря о вещи, мы говорим о человеке, – пишет К.Скловский, – Потому единственная реальность, имеющаяся в праве, - человек, а вещь, объект права (как и юридический факт) - только форма связи человека с материальным миром (и потому они менее реальны, чем человек, производны от него)». Пусть вещи менее реальны, чем человек (я полностью согласен с этим), но все же состояние человека как правового субъекта в частном праве структурируется вместе со структурированием образа вещей. Проблема в том, что право сейчас переполнено рассуждениями о правах человека, не связанными с четким образом вещей, поэтому часто рассуждения легковесны. К примеру, та же самовольная постройка. Если признать, что это вещь в процессе динамического становления (как я указал выше), пусть для этого и необходимо ввести в кодифицирующие линейки нашего мышления и отрицательные значения, то структурируется комплекс прав владельца даже на той стадии, когда вещь ещё не получила правового оправдания. Если же отказаться от логического структурирования образа самовольной постройки, от отрицательного значения вещей в частном праве, то нельзя увидеть и субъекта (человека), его права. Нужна мысленная линейка с признанием возможности случайного бытия вещей и юридических фактов, без неё частное право недостаточно адекватно. Цивилистика, мне кажется, идет в эту сторону (недействительные сделки постепенно получают признанный статус юридических фактов и т.п.), но это движение недостаточно осмысленно, поскольку недостаточно четко осознается роль логических ограничителей, свойственных Новому времени. Если чуть лучше осознать строение этих ограничителей и их роль, то движение цивилистики по включению случайного бытия в юридический концепт пойдёт увереннее.

Я в целом не разделяю пессимизма Ж. Бодрийяра, хотя и понимаю его причины. Я также как он вижу символический распад, но вижу в этом не только проблему, но и новые возможности. Необходимо только остановиться и заново задуматься о структуре вещи. Мы стоим на новом распутье (как у истоков античности, средневековья и нового времени): можем выбрать путь совершенной невнятности, но можем выбрать и путь нового понимания. Новое восхождение по ступеням символизации в век информационных технологий необходимо, но делать это нужно осознанно и осторожно. Последние две с половиной тысячи лет показывают нам, что человеческое сознание очень легко дестабилизируется и либо погружается в символическую наркотическую игру, либо впадает в бытовую юридическую мифологию (о юридической мифологии я уже специально писал на закон.ру). Необходимо укрепление материального принципа вещи и вместе с тем необходимо более четкое осознание того, что есть фикция вещи. Нужно провести более четкие грани и лучше понять роль фикции в праве. Без введения фикций невозможно построение интеллектуальной системы, но бессмысленное насаждение фикций является очень опасной ловушкой для сознания. Введение каждой фикции должно быть ясно оправдано. Все то, что проходит порог вторичной символизации (теряет материальный компонент) должно по оптимальному варианту попадать в область прав, а не в область вещей. Безналичные деньги попали в область права, хотя сам термин «деньги» мешает нам отпустить их в идеальную плоскость (бытовая юридическая мифология тянет обратно), но в других случаях ситуация сложнее.

К примеру, в области права недвижимости, уходя от земельного участка как единственной недвижимой вещи, мы постепенно увеличиваем степень символического хаоса и образ наших прав (образ субъекта) также растворяется. Когда речь идет о том, чтобы придать зданию статус самостоятельной вещи, большой проблемы ещё нет. Материальная причина вещи ещё очевидна и господство (владение) также очевидны. Но перейдем к помещению. Это уже фикция вещи, не имеющая материального принципа, поскольку это просто объем воздуха. Искривленные стены здания создают замкнутое пространство и самому пространству придается статус вещи, а у здания в связи с этим статус вещи отбирается. На этом этапе право субъекта ещё держится достаточно твердо за счет того, что стены помещения принимаются за границы вещи и нахождение внутри стен создает момент владения (возникает твердое ощущение материальной причины вещи). Но пойдем дальше, например, к машино-месту. Ему де-факто придан статус помещения. Если помещение само есть фикция, то машино-место есть уже фикция фикции (как безналичные деньги есть знак знака). Мы пересекаем порог вторичной символизации (если помещение представляет собой объем, то машино-место есть лишь площадь, которая символизирует объем). Мы легко решаем проблему машино-места только за счет того, что наше мышление насыщено юридической мифологией. Бытовая мифология решает все проблемы, для неё вообще в мире нет проблем, но мифологии все же для юриспруденции недостаточно.

С бытовой точки зрения между земельным участком и машино-местом нет разницы, поскольку внешне они схожи (поэтому бытовая юридическая мифология позволит этим объектам дрейфовать вместе бесконечно долго), но в действительности они противоположны. Мы постепенно попадаем в состояние безграничной символической свободы, но теряем реальные ориентиры. Примеры мы все можем легко привести. Я согласен со следующей фразой Н.Бердяева: «Вся наша здешняя, природная жизнь полна смысла лишь тогда, когда она символически освящена. Но это символическое освящение жизни, символический смысл жизни могут быть осознанными и неосознанными. Символический смысл природной жизни может переживаться наивно, может в сознании объективироваться и постигаться наивно-реалистически. Люди могут жить символами и принимать эти символы за реальности в себе, могут не сознавать символической природы всего священного и осмысленного в их жизни. Тогда они погружены в природный, объективно-предметный мир, но в нем видят непосредственное воплощение святыни, скрепляют в наивно-реалистическом сознании дух с плотью этого мира». Наивно-реалистическое восприятие мира все время ломает и юриспруденцию (но и уход в пустую символику делает то же самое). Мы всегда либо хотим плавать в бытовой юридической мифологии, либо ищем безграничную свободу в мире символов. Образ вещи неустойчив. Как пишет В.Н. Топоров: «Особенность русской жизни в ею созданном «вторичном историческом хаосе», о котором так жестко-проницательно писал Г. Флоровский; ее разрывы, измены, отречения, крайности, соблазны, отсутствие решимости и воли сделать выбор и принять ответственность, роковая впечатлительность, медиумическая зачарованность и пренебрегающая логической дисциплиной и трезвостью чрезмерная отзывчивость — все это так или иначе отражается и на отношении русского человека к вещам, шире — к имуществу, собственности, выгоде. Эти отношения во многом странны и не выяснены и определяются двумя установками: вещь — н и ч т о (пропади она пропадом!; не в вещах (деньгах) счастье и т.п.) и вещь — всё — различными по форме, по очевидному, на поверхность выступающему смыслу, по соответствующему типу поведения и т.п., но все-таки предполагающими на должной глубине некую единую основу. Эту основу и недооценки и переоценки вещи,«гипо-вещизма» и «гипер-вещизма», тяготения к вещной «опустошенности» и вещной «перенасыщенности» следует видеть в н е у р а в н о в е ш е н н о с т и отношения к вещи, в неумении занять правильную позицию и трезво взглянуть на вещь, в роковом изъяне, характеризующем связь творца и его творения, человека и вещи». Тем, кто хочет выйти из заколдованных российских кругов, важно определить общий алгоритм вторичной (третичной и т.д.) символизации вещного права. Каждый следующий шаг символизации должен сознаваться (сознаваться хотя бы для того, чтобы лучше можно было видеть само право). Я считаю, что нужно мысленно вернуться назад, к самым истокам структурирования образа вещей и заново пройти мысленно шаг за шагом, исключая, по возможности, лишние фикции, поскольку эти явления разрушают наш язык.

С.Кара-Мурза, рассуждая о том, как создавался современный язык Запада, верно отметил проблему слов-«амеб», большое количество которых мешает осознанию реальных проблем. Он пишет о таких словах: «Они настолько не связаны с конкретной реальностью, что могут быть вставлены практически в любой контекст, сфера их применимости исключительно широка (возьмите, например, слово прогресс). Это слова, как бы не имеющие корней, не связанные с вещами (миром). Они делятся и размножаются, не привлекая к себе внимания, — и пожирают старые слова. Они кажутся никак не связанными между собой, но это обманчивое впечатление. Они связаны, как поплавки рыболовной сети, — связи и сети не видно, но она ловит, запутывает наше представление о мире». Неточно осознанные лишние слова и фикции вещей разрушают вещное право, но все же общее состояние сегодняшней мысли – это состояние паузы. Все века выстроились в ряд (две с половиной тысячи лет, на протяжении которых первоклассные мыслители искали самые разные градации образа вещей) и ждут нового хода в долгой партии.

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎