"Не испил я воды со звездой. И другой мне водой не напиться"

Частушка самоучки Коли-баянистаНа улице Горького даже при БерииСластима барачная кость.Обитые войлоком мрачные двериИ жизни весёлая злость.Как обручи с клёпкой бондарной и ржавой,С изогнутой бровью - дугой,С собой взапуски, заодно и с державой,Катились мы с горки гурьбой.Улыбки щербатые, полублатные.Фуражки - назад козырёк.И мамки у нас, боже мой, боевые.Отцы - не дай бог поперёк. Кирзовый, с набойкой резною протектор,Кусок пирога в кобуре. "Аркашка, ну что, участковый инспектор,Не густо твоих козырей. "Оставь жигана, пацана-полукровку!Живучей, чем шовная вошь,Он помнит свой час и свою остановку,Трамваев зубовную дрожь.Сучкастый, махровый настил танцплощадки,Фиксатый фонарь, патефон; Замашки, коленца, подначки, повадки,Сидельца тюремный фасон.И отблеск далёких холодных пожарищ,И нож выкидной - на ладонь:Махнёмся не глядя часами, товарищ. "А нам и судьбой - не слабо".

На фразе, на такте, на словеСпоткнулась некстати игла.Так ветка хрустит на изломе,А здесь лишь былинка леглаНа чёрное поле пластинкиС просёлочной той колеёйИ стала не просто заминкой,А точкой моей болевой.И кажется: нет, не случайны,Как прерванный птичий полёт,Растерянный выкрик отчаянья,Дуплета смертельный захлёб - Корундовой силе игривойНаскоком упрямым никакНе взять у простого мотиваЕдинственный сбившийся такт. Мечусь, как игла на пластинке,То вправо приму, то - левей,Из-за какой-то былинкиНа зыбкой своей колее.

Лошадь в школьном двореЛошадь, старая, умная, чалая,Прядкой белой испачканный лоб. Сколько веку осталось печального. Вон как дышит, а раньше - взахлёб!А подковок-то стёрто - немерено,Потягали возков да кряжей. Пьяный возчик всхрапнёт сивым мериномИ добавит ремённых вожжей.Кожа дёрнется острою судорогой,Всполошив стайку праздную мух,Громыхнёт на задворках полуторка,Где-то дурнем зайдётся петух.И ни метрики ей, и ни Сталина, Ни медали "За выслугу лет". Мне подарят седьмые сандалииИ посадят на велосипед.Не по росту седёлко с подпругою.Не достать до педалей-стремян.И прохожие ласковой руганьюПодгоняют всё дальше меня.Горя нет! Я качу мимо лошади. Школьный двор стал в плечах тесноват.Вот уже доезжаю до площади.Вот уже оглянулся назад.Поминайте наездника гордого - И судьба ему впору, и бег! - Станет улицы мало и города,Ворот тесен и короток век. А пока - всё колёса стремительней - "Одуванчик-сорвиголова!" - Мне кричат молодые родители. Только ветер уносит слова.

Сила есть ещё во мне, я по пню - с размаху!Разорвалась на спине потная рубаха.Комары звенят в ушах, пересохла глотка.Развернулась грудь-душа сдуру и в охотку.Прёт что мерин, напролом, только стонет шкворень,И сверкает топором в гибельном задоре.Взмах - ценою по рублю. Как в бредовой хвори,Я рублю, рублю, рублю. Под собою корень.

Стоит мужик, свой срам прикрылОдной рукой, в другой - обмылок,И сам Архангел ГавриилКрыла расчёской трёт затылок."Глаза-то, - мать честна! - глаза. Ну, что за притча? Вот бодяга. Хоть Михаил бы подсказал, Куда мне с этим доходягой.Его, по совести бы, - в ад. Так он видал того почище.А в рай. - негоже обижать: В раю такому - скукотища.Вернуть назад? Отсель - тудаНе добредёт, откуда силы. Беда, ох, Господи, беда. Как зачастили из России".

Его прозвали Лёхой-дурачкомСоседи. Так. жалея, не в обиду.И кланялись, не подавая виду,И, подавая руку, шли бочком.. Венки - два кряду - в комнате пустой.Остался Лёха ни отцом, ни мужем.И воют бабы над его бедой.А он одно твердит: "Бывает хуже".

Двойная беда

Он её ударил. сдуру, спьянуПравою неправою рукой.И свою любимую тальянку,Как дворнягу, отпихнул кирзой.В первый раз. со зла - не по привычке. А за что? - не знает, хоть убей. И ломались тоненькие спички,Папироски клеились к губе.Что-то рухнуло в одно мгновеньеШтукатуркой с дранки обшивной,Слоем пыли запорошив стеныВ домике на Малой Обрывной.Сразу стало пусто и неловко,Гулко, как на площади ночной,В комнатке-двенадцатиметровке, Разделённой шторкою слепой.А когда картавый репродукторПрохрипел простуженно во снеТихим, ласковым июньским утромГромовое слово о войне,И повестка, выпав из ладони,Выжгла вдруг на скатерти пятно,Он искал глазами взгляда ТониИ не доискался всё равно.Собрала она ему котомку,Молча, и словца не проронив,Свадебной подаренной иконкойСкрипнувшую дверь благословив.А потом рыдала на кровати:"Дура! Дура! Муж ведь это твой!" . Шёл солдат от райвоенкомата С мировой и собственной бедой.Взгляд из черниковского двора

Всё равно никогда не покинуНи своих, ни арбатских дворов - Измочаль о сутулую спинуВороватую плётку ветров!Я в витрины крикливые гляну.От рекламных огней отшатнусь. И надрывом, нарывом, изъяномВ запылённом окне отражусь.Лимузин окатит меня с верхом,Подмигнёт приворотным глазком. Поделом тебе, спорящий с векомПоперечным своим языком.Хоть соломки-то дайте, чтоб падать. Хоть надежды - на рубчик рубля. Обокрали отцовскую память.Обкорнали мои тополя.Под знамёна грядущего ХамаСтановись, как с ружьём, с помелом. XХI - неимущий сраму,Черниковским проходит двором.

Михайловский мужик

"Что это такое? - спросила моя жена у одного из находившихся здесь крестьян. "А бог его знает что! Вишь, какой-то Пушкин убит. "Из дневника А.В. Никитенко

Неловко сгрёб треух овчинный,Шагнул одной ногой в сугроб,Из всей России - всех безвинней,Как будто вправду самый крайний, С лицом, распаханным ветрами,Глядит потерянно на гроб.Коль спросят, "Барина хоронят. " - Ответит. Нет - Поэт убит. И трёт глаза как бы спросонья.И крестик чертит кнутовищем. Сожжён Глагол.На пепелищеНам больше нечем говорить.

Чистописание

Как поздняя осень, вдруг поздняя совестьРешится - ещё не чиста:Из грязи да в князи - проверить на всхожестьОзимое поле листа. Но Чёрная речка с незажитым следом Крутым рукавом повела:Сначала отмойся михайловским снегом -До боли, до слёз, добела.

В России – зима

Лежит покровом на полях До рези белый, русский хлопок.Нашьёт нам матушка рубах -На весь российский околоток.Косоворотки с пояском,Которым сносу нет и сроку.В них - хоть по снегу босиком, Жива душа, и слава Богу. Крестообразно метят настКлесты под боком у метелей,Как будто утешая нас:Достанет всем крестов нательных. На вырост рубища, грубы, Им подавай ширококостных -Такой страны, такой судьбы,Таких распятий на погостах.

Красота спасёт мир.Ф.М. Достоевский

Три саженца доверил я Судьбе, земле, дождю и солнцу.И к ним голландские краяТянулись ниткою в игольцы.На почве здешней принялись -Все три - садовнику на радость.Увы, увы. - и это жизнь. Она недолгой оказалась.Расцвёл, принёс плоды - один.Как розы огненно зардели!И сердце, вытаяв из льдин,Они любовью отогрели.Но только вдруг уколет грусть Острей шипов, больнее пули. Один лишь куст, один лишь куст. А остальные - не рискнули.

Был колодец мой стар и глубок. Я умру, обо мне так не скажут.Невысок будет мой бугорок.Невеликой - потеря-пропажа. Захотелось напиться воды.Да такой - обжигающей губы!Мне ль пугаться ночной темноты. Мне ль страшиться колодезной глуби. Ветка охнет, согнётся в дугу, И антоновка катится в ноги. Месяц-мельник просыпал мукуНа просёлочной зыбкой дороге.Надо мною кружит мотылёк.Старый сад зарастает пыреем.Догорает вдали уголёк.Догорит - и расплачется ревень. Вот уже зачерпнул я воды.Вот уже отнимаются руки.И серебряный шелест звездыМне в знакомом послышался звуке.Оттого-то и стало светлоИ отпрянула тень от сарая. Оттого-то мне так тяжело,Что верёвка в ладони - пустая. Я достану ведро поутру.В донном иле - ведёрное донце.Покосился берёзовый сруб.И вода утекла из колодца.Потому и хожу сам не свой.Потому и ночами не спится.Не испил я воды со звездой.И другой мне водой не напиться.