Игорь Григорьев — Юрий Чернавский: разговор через годы и океан

Григорьев: У меня к тебе сходу вопрос – как такой матерый поэт, как Дербенев (Леонид Дербенев. – Esquire), мог профукать такую сокрушающую ошибку в «Панаме»?

Чернавский: Ты про «одевала – надевала», что ли? Сейчас вспоминаю всю эту байду. Честно говоря, действительно, взрослые ребята же были. Дербенев вообще писал грамотно, он знал язык. Мы записывали «Панаму» под легким допингом, у меня дома на Бауманской. Там как было. Мы вообще с Аллой (Пугачевой. – Esquire) пришли писать другую песню. А накануне забегал Леня. Говорит типа «Юран, деньги нужны?» Я ему: «У тебя что, много?» Он говорит: «Да завались, на». И бросает листок бумаги с этой «Панамой». А у меня до этого уже был записан эскиз сонга с моим ржавым голосом на абракадабре. Алла послушала и говорит: «Дайте, я попробую». Залезла за ширму, включили микрофон, и она понесла такое. Мы были настроены на какой-то музон серьезный, а она: «Белая панама-а-а». По-деревенски так выдала. В общем, там у нас уже было такое состояние, мы давились от хохота. Я думаю, это проскочило чисто по дурке.

Григорьев: Слушай, а что за допинги вы тогда в 1984-м употребляли? Ну, наркотиков точно ведь тогда не было. Налегали на синьку?

Чернавский: Тяжелых наркотиков точно не было. Марихуана, да, была, она вечно молодая. Кокаин появился где-то в конце 1990-х, я не застал уже. Но ко мне и к моим дружкам это как-то не приклеилось вообще. Пара уроков закончились головной болью и возвращением к нашим стандартам: коньяк он всегда коньяк.

Григорьев: Я так и думал. Просто я показывал своим 25-летним дружкам «Банановые Острова», а они мне: «Чего они там курили такого?» Я говорю: «Да ничего они не курили». Нынешним молодым, видишь, надо что-то покурить, чтобы придумать вот такую крученую *бату.

Чернавский: Мы все торчали на музыке, старик. Те же «Бананы». Там ведь повествовательного стиля даже нет: «я ушел», «ты пришла», «любовь прошла». Я такие слова вообще не употреблял. Я обязательно прогонял смысл через свои фишки, понимаешь? Даже в «Панаме» смысл инфицирован такими приколами. Мы писали, как импрессионисты. Вот тебе нос, вот тебе ухо. И большой полет для фантазии (смеется).

Мы все торчали на музыке. Мы писали, как импрессионисты. Вот тебе нос, вот тебе ухо.

Григорьев: Скажи мне, а как получилось, что практически весь твой золотой песенный запас уместился в двух фильмах? Ба-бах! И в один год выходят «Сезон Чудес» и «Выше Радуги» одного режиссера с десятком песен одного композитора, и на века.

Чернавский: Там команда такая собралась. Все ведь всегда делается в хорошей компании, правильно? Когда начинаешь работать, всегда чувствуешь, что ты в какой-то воображаемой тусовке, в музыке, которую слушаешь постоянно и получаешь от нее кайф. После «Бананов», которые были ближе к рок-н-роллу, было тяжело въехать в поп-музыку. Я ведь под заказ песни никому не писал. Но все как-то сразу сложилось в голове. Оставался открытым один вопрос – сколько, ребята, положим во все это динамита? (смеется)

Григорьев: Моя любимая песня – «Отраженье в воде».

Чернавский: Может сейчас все это слушается как-то по-дурацки, а тогда мы все пошли первый раз в первый класс. Мы не на ноты смотрели, а на цвет музыки, на ее запах, понимаешь? По тем временам это была вообще не советская музыка. «Отраженье в Воде», как и «Белая дверь», это такие залихватские цветы из палисадника «Аббы». Фрида (Анни-Фрид Лингстад, солистка ABBA. – Esquire) мне телефон оборвала, когда Алла спела «Белую дверь». Они с Филом Коллинзом хотели, чтобы я участвовал в их альбоме. Но меня с визой завернули, отобрали паспорт. Взяли как бы на проверку, и с концами.

Григорьев: И ты послал все это на хрен и эмигрировал в 1991-м, так?

Чернавский: Я вообще никуда не уезжал, я до сих пор гражданин России, чтоб ты понимал. А вообще, я поехал путешествовать. Пожил пару месяцев в Италии, потом познакомился с ребятами-немцами. И так сложилось, что в Германии я попал в тусовку, и как-то мы все быстро очень подружились.

Григорьев: Ты поехал потусоваться, но амбиции же никуда не делись? Ты уехал состоявшимся и небедным человеком. Понятно, что ты не просто потусоваться поехал.

Чернавский: Понимаешь, старик, как бы все уже к тому времени состоялось. Все, что было задумано, все было сделано. Когда стране стало не до музыки, когда со всех сторон понаехало разной шпаны, и когда меня пригласили в Германию, я, не раздумывая, уехал. Мы продали все, что имели, сделали базу в Берлине. Построили приличную студию за четверть миллиона баксов. Создали компанию с Брюсом Хаммондом и у нас там был такой парень Mark'Oh.

Григорьев: И вы написали ему несколько песен, и песни попали в чарты.

Чернавский: Ничего себе «в чарты». Billboard! Number one! Dance chart! И в это время, когда он раскручивался, я оказался в Америке. Понимаешь, когда твоя команда номер один в Биллборде, ты можешь познакомиться с кем хочешь.

Григорьев: Меня вот искренне волнует вопрос – почему все эти твои знакомства там не вылились во что-то грандиозное? Ты же, наверняка, этого хотел, особенно после успеха с Марком О?

Чернавский: У меня была другая цель. У меня пацан рос, Димка, ему 16 лет было. Мы заехали в Голливуд, у меня появилось сразу куча знакомых, многие из них работали в кино, в компьютерной графике. И я девяносто процентов своего времени стал тратить на Димку. Не без задней мысли, конечно, зная, что мне тоже это пригодится. Я продюсировал своего пацана в том, что называется CGI-FX. Он через год после приезда получил MTV Video Music Award за клип Backstreet Boys. Потом тут же Тимберлейк прибежал со своим N’Synс, мы и им сделали видео, и опять Award. Get Down (песня Backstreet Boys. – Esquire) и I Want You Back (песня N’Sync. – Esquire) сделаны целиком на димкиной графике. Потом были Род Стюарт, Тупак, кино, реклама.

Григорьев: Давай назад в 1980-е. Альбом «Кружатся Диски», записанный «нон-стоп», как готовый диджей сет для дискотек. Мне 14 лет, я прихожу в свой деревенский клуб и офигеваю от музыки, которую раньше не слышал. Я его недавно переслушивал. С понятными допусками на качество записи так мог бы сейчас звучать какой-нибудь Jamiroquai.

Чернавский: Я тебе скажу, до конца 1970-х не было такого понятия, как европейское диско. Был американский фанк с трубами. А в 1977-м Фрэнк Фариан во Франкфурте набрал пуэрториканцев, ямайцев из эмигрантов и придумал такой замес из южно-американских ритмов и простеньких славянских мелодий и насадил это на смертельный долбеж бочкой на первую долю. Сначала были Boney M, потом Modern Talking. Страшное цунами прошло по Европе. Америки коснулось чуть-чуть, а всю Европу смело на фиг – что они творили с залами! Примерно на этой волне делались «Диски».

Григорьев: Правда, что это был госзаказ под Олимпиаду, чтобы удивить зарубежных гостей?

Чернавский: Да, это была идея коммунистов: вот все тут у нас делают табуретки, а вы, ребята, сделаете лакированные табуретки, со всеми этими вашими буржуазными финтифлюшками, чтобы был экспортный продукт.

Григорьев: То есть тебя пригласили в ЦК и постановили написать крутую диско-пластинку?

Чернавский: Ну да, сидели такие борзые пропитые цэковские рожи и давали мне советы какую музыку писать. (смеется) В общем, нам дали «Мелодию» (единственная государственная студия звукозаписи в СССР. – Esquire) на месяц и сказали: делайте там, что хотите – пейте, гуляйте, но чтобы через месяц была пластинка. Месяц там у нас были девушки на записях, и не только из вокальной группы, местные бегали за коньячком раз по десять за день. Каждый имел свой лимит на спиртное, главное, чтобы никто не падал в студии и все чувствовали себя хорошо. У нас в те времена было заведено так – с 70-го года я работал в серезных джазовых коллективах, где дисциплина была на первом месте. Все были как бы раздолбаями, но пьяным никто играть не выходил, потому что каждый знал, что на следующий день я переверну всю Москву и найду ему замену.

Григорьев: Вообще, первая танцевальная пластинка в СССР вышла у «Веселых Ребят» в 70-м году. Я тогда был совсем щеглом и это прошло как-то мимо меня. Но потом они же записали Пугачевой «Арлекино», и я опять офигел, когда это услышал. А потом я еще раз офигел, когда узнал, что «Веселые Ребята» записывали твои «Банановые Острова».